На пыльных дорогах Испанского Леванта, примерно в полутора часах езды на автомобиле к северо-западу от Валенсии, расположилась достопримечательность каменного века под названием Ремиджиа. Группа пещер и скальных убежищ, на стенах которых изображены около 750 мегалитических фигур и рисунков, была обнаружена только в 1934 году. Сейчас она хорошо известна специалистам, но не туристам, которые, как правило, предпочитают более древние и популярные пещеры – Альтамиру (35 тысяч лет до н. э.) или Ласко (15 тысяч лет до н. э.). Тем не менее рисунки из Ремиджиа – выполненные в разные периоды, но, предположительно, не ранее 6500 года до н. э. – могут поведать нам немало интересного о гораздо более раннем периоде истории человечества. Их едва заметные линии, выполненные охрой и черной краской, позволяют нам заглянуть в глубокую историю равенства¹.

Наиболее интригуют в этой связи несколько рисунков в Пещере 5, в частности три впечатляющие сцены, где, судя по всему, показаны акты изгнания и казни. На одном рисунке 14 человек стоят и наблюдают, как одинокая фигура удаляется от группы, очевидно, изгнанная и исключенная. На другом – окровавленное и распластанное тело, туловище и голова которого пронзены стрелами, лежит поверженное на переднем плане на фоне ликующей группы из пяти человек, которые в триумфе вскидывают руки. На третьем рисунке – более многочисленная группа из 10 человек с видимым торжеством размахивает луками над головой перед лежащей фигурой, безоружной, но пронзенной шестью стрелами. Все так же, как и на другом изображении, только здесь голова жертвы находится в вертикальном положении, как бы обращая к группе жалобный взгляд².

«Сцены казни» в Пещере 5, Cova Remigia, Испания, срисованные Жоаном Батистом Поркаре.

Любезно предоставлены Societat Castellonenca de Cultura, Кастельо, Испания

К этим тусклым и трудноразличимым в неровном свете и на поверхности пещеры фигурам возвращается вся их графическая мощь, когда они переносятся на бумагу в черно-белом варианте. Жестокость и сильные эмоции исходят от их минималистичных линий, которые, кажется, бросают вызов своему времени и происхождению. Перед нами почти что примитивистские картины Пикассо или Миро, которые могли быть выполнены в тот самый момент, когда Ремиджиа была (заново) открыта. Такая очевидная вневременность лишь порождает исторический вопрос: что могут означать эти призрачные, будто преследующие человечество фигуры?

Мы никогда не узнаем этого наверняка, и любой ответ может быть лишь умозрительным. Но палеоантропологи и археологи отмечают, что подобные сцены казни и исключения, вероятно, играли важную роль в групповой динамике небольших групп охотников-собирателей, которые бродили по земле сразу после появления современных Homo sapiens около 300 тысяч лет назад. Подобные сцены хорошо задокументированы, когда дело касается более поздних охотников-собирателей – кочующих групп, которые регулярно передвигались между участками сбора растений и местами охоты и не имели постоянного жилья, как и земли для возделывания. И хотя антропологи сразу же предостерегают от того, чтобы рассматривать современных охотников-собирателей как «живых ископаемых» – как если бы их деятельность, зафиксированная этнографами начиная с XIX века, являла нам застывшую во времени идеальную картину самого раннего человеческого прошлого, – они указывают на определенные схожие закономерности. Социальное исключение – или, в крайнем случае, казнь – изгоев и выскочек, похоже, является одной из таких закономерностей. В динамике власти обществ охотников-собирателей индивидов «удаляют», когда они пытаются поставить себя выше группы или постоянно помыкают своими собратьями и издеваются над ними. Иными словами, выскочки подвергают себя риску, когда угрожают сплоченности и солидарности группы³.

За последние несколько десятилетий антропологи проделали огромную работу, чтобы понять этот феномен, который они называют «яростным эгалитаризмом» обществ охотников-собирателей. В знаменитом исследовании о кунгах, бушменском племени, проживающем в пустыне Калахари на юго-западе Африки, антрополог Ричард Б. Ли подробно описал практику, которую он назвал «оскорблением мяса». Каждый раз, когда охотник из группы убивал на охоте животное, остальные члены группы принижали его достижение, высмеивая охотника и его жалкую добычу, даже (и особенно) если она была крупной. Кунг, собеседник автора, объяснил, какая за этим кроется причина: «Когда молодой человек убивает много мяса, он начинает считать себя вождем или бигменом, а остальных считает своими слугами или кем-то хуже него. Такого мы не допускаем. Поэтому мы всегда говорим, что его мясо бесполезное. Так мы охлаждаем его сердце и делаем его мягче». Подобные колкости – формальные и зачастую добродушные – сопровождаются сильным социальным давлением для ограничения хвастовства или высокомерия любого рода. Этот механизм подкрепляется социальным этосом, в котором особое внимание уделяется альтруизму, взаимопомощи и групповой солидарности. В кочующих обществах, где люди могут накапливать только то, что способны унести на своей спине, частная собственность немногочисленна. Пища, как и почти все остальное, делится и используется совместно. Мясо одного становится мясом всех⁴.

Считается, что бушмены ведут образ жизни охотников-собирателей уже не менее 20 тысяч лет, а их родословная уходит корнями примерно на 200 тысяч лет назад, что делает их самым древним из ныне живущих на земле народов. Но их «яростный эгалитаризм» и «агрессивное неприятие иерархии» – отнюдь не единичное явление. Напротив, среди охотников-собирателей это норма⁵.

Антропологи описывают вариации одного и того же паттерна на всех обитаемых континентах, обращая внимание на повторяющиеся черты: всеобщее материальное равенство между членами группы; «ацефальное» социальное устройство (без формализованных структур лидерства); разнообразные механизмы контроля, укрепляющие доминирующий «эгалитарный этос». Последние могут включать в себя формальные предписания по разделу пищи (особенно если речь идет о крупной дичи), например тщательно разработанные правила распределения тюленьего мяса, наблюдаемые у инуитов в канадской Арктике. Однако неизменно этим механизмам свойственны, с одной стороны, строгие социальные санкции, подкрепляющие альтруизм, взаимовыручку, самопожертвование и смирение, с другой – разнообразные рычаги уравнивания, призванные предотвратить появление доминирующих индивидов. Именно в связи с этим среди бушменов в Калахари широко распространена практика осмеяния, а также различные формы сплетен, посрамления и «остракизма». Все это служит для того, чтобы регулировать поведение потенциальных выскочек, добиваться соблюдения социальных норм и держать в узде тех, кто обладает властью⁶.

Группы охотников-собирателей отнюдь не лишены лидеров, пусть они и склонны принимать важнейшие решения коллективно. Мнение индивидов, вызывающих восхищение соплеменников, уважаемых за свою физическую силу, интеллект, опыт или мастерство, неизбежно получает во время обсуждения важных вопросов существенно больший вес, а во время чрезвычайных ситуаций или войн они занимают особо важные роли. Но если они и являются в каком-то смысле первыми, то только среди относительно равных. Их власть никогда не институционализирована – лидеры всегда отдают себе отчет в том, что она должна осуществляться с надлежащим почтением к группе. Соплеменники постоянно следят за поведением друг друга, чтобы в случае чего заметить зарождающиеся признаки высокомерия или самонадеянности, и, если индивиды переступают границы дозволенного, в ход идут социальные санкции и другие механизмы уравнивания. Если они не помогают, применяются более жесткие меры, включая остракизм, изгнание и, в крайнем случае, убийство. Антропологи описывают казни выскочек и агрессоров у самых разных охотников-собирателей, включая инуитов, коренных жителей Северной Америки и Австралии, а также африканцев. По мнению одного авторитетного специалиста, набор мер и санкций, которые служат для обеспечения яростного эгалитаризма охотников-собирателей, является «универсальным»⁷.

Представляют ли собой наглядные изображения изгнания и казни на камнях пещеры Ремиджиа ранние иллюстрации подобных санкций – драматичных случаев социального уравнивания и ужасающе жестокого правосудия, совершаемого над возмутителями спокойствия группой равных? Опять же, невозможно сказать с уверенностью. Учитывая, что на остальных рисунках в этих пещерах явно изображены эпизоды войны, возможно, что и эти рисунки показывают не что иное, как изгнание или казнь пленников. Кроме того, датировка рисунков, хотя и остается неопределенной, по-видимому, относится к периоду после единоличного господства охотников-собирателей, который постепенно подходил к концу с переходом от палеолита к неолиту – то есть от старого каменного века к новому каменному веку – примерно 12 тысяч лет назад. К тому времени, когда рисунки, вероятно, были созданы, на земле появилось множество других социальных форм, что значительно усложняет интерпретацию этих иллюстраций. По правде говоря, мы никогда не узнаем наверняка, что именно они были призваны запечатлеть.

Но если они действительно были задуманы как иллюстрация борьбы с претендентами на власть – изгнания или уничтожения потенциальных бунтовщиков, – это едва ли вызывает удивление. Ведь подобные образы согласуются со многими убедительными предположениями о раннем этапе развития человечества, и нетрудно представить, что они с определенной частотой воспроизводились на ландшафте нашего раннего прошлого. Такие предположения, в свою очередь, создают яркий образ раннего, только зарождающегося, равенства. Чтобы в более полной мере понять этот образ – образ равенства как разворота, – нам нужно потратить немного больше времени на размышления о том, какого рода животными некогда были люди и какими мы стали с тех пор.

Возможно, в каждом из нас есть немного от маленькой обезьянки – и много от большой человекообразной обезьяны. Современные люди имеют общих предков со всеми четырьмя видами человекообразных обезьян: орангутанами, гориллами, бонобо и шимпанзе. Это означает, что мы развивались по той же ветви великого древа жизни, которое связывает всех живых существ на планете. Мы знаем, опираясь в основном на генетические данные, что орангутаны отделились от нашей общей эволюционной ветви около 14 миллионов лет назад. Гориллы сделали то же самое примерно 7,5 миллиона лет назад, а род Homo (в который входит не только наш вид – sapiens, но и множество других, ныне вымерших, в том числе Homo erectus, Homo babilis, Homo heidelbergensis и Homo neanderthalensis) отделился примерно 5,5 миллиона лет назад от общего предка, от которого произошли также бонобо и шимпанзе. Сегодня орангутаны, обитающие в Индонезии и Малайзии, ведут одиночный образ жизни и являются в этом плане чем-то из ряда вон выходящим. Но другие человекообразные обезьяны Африки крайне социальны, как и люди, и совершенно очевидно, что у нас много общего.

Конечно, речь идет не о шести, а о гораздо большем количестве рукопожатий. Между нами лежат миллионы лет и бесчисленные случаи адаптации к окружающей среде. Но с эволюционной точки зрения мы – представители семейства гоминидов, к которому относятся и Homo sapiens, и человекообразные обезьяны, – тесно связаны друг с другом.

Современные люди делят около 98,8% своей ДНК с бонобо и шимпанзе и около 98,4% – с гориллами. Правда, эти цифры, возможно, несколько обманчивы. Для контекста: следует помнить, что мы имеем общую ДНК со всеми живыми существами и обладаем удивительным генетическим сходством с мышами, собаками и даже бананом! Тем не менее цифры достаточно близки, чтобы некоторые ученые предлагали включать бонобо и шимпанзе вместе с людьми в общий род Homo. Их изучение, как уже давно признали приматологи, позволяет нам познать нашу собственную «внутреннюю обезьяну». Оно помогает нам понять нашу природу и лучше разобраться в том, кто мы есть⁸.

Историки некоторое время сопротивлялись такого рода исследованиям, и, возможно, не без оснований. Привыкшие изучать частное, они испытывают инстинктивную аллергию к общему и прекрасно понимают, насколько пластичным может представать человек в различных культурных контекстах. Они справедливо отмечают, что утверждения об универсальной человеческой природе и человеческой сущности часто используются для ограничения и сдерживания. Аналогичные доводы о нашем происхождении от обезьян использовались для оправдания всевозможных неблаговидных поступков – от насилия и войн до мужского доминирования и выживания «расово пригодных», – как будто все это каким-то образом оправдано нашими генами. Очевидно, что сегодня исследователи должны помнить об этом неприятном прошлом и с осторожностью идти там, где до них оступились социобиологи и социал-дарвинисты⁷.

Однако полностью отвергать исследования нашей исконной человеческой природы – будто мы, люди, полностью вольны по желанию формировать самих себя и не ограничены нашим биологическим наследием – было бы крайне наивно. В вопросах равенства это означало бы упустить важнейший нюанс, что делает нас не просто типичными гоминидами, а уникальными Homo sapiens. Один из ранних пионеров умозрительной истории равенства, Жан-Жак Руссо, однажды справедливо спросил: «Ибо как познать источник неравенства между людьми, если не начать с познания их самих?» Наши ближайшие родственники вполне могут поведать нам что-то важное на этот счет, стоит только найти время, чтобы к ним прислушаться¹⁰.

На первый взгляд больше всего поражает то, как мало равенства можно вообще где-либо обнаружить. Социальная организация всех человекообразных африканских обезьян чрезвычайно иерархична: в классификационных схемах специалистов по поведению животных она варьируется от «деспотической» (гориллы и шимпанзе) до «полу-деспотической» (бонобо). Гориллы и шимпанзе выстраивают иерархию доминирования вокруг альфа-самца. Среди горилл, у которых ярко

выражен половой диморфизм (самцы примерно в два раза крупнее самок), один доминирующий самец контролирует гарем самок (в среднем около шести), используя блеф, агрессию и в конечном счете насилие, чтобы оттеснить конкурентов, которые вынуждены жить как изгои, или добиваться контроля над гаремом, свергая доминирующего самца где-нибудь в другом месте¹¹.

Общества шимпанзе, в которых обычно насчитывается от 50 до 100 членов, более сложны. Здесь альфа-самец насаждает строгую линейную иерархию доминирования и подчинения, которая предопределяет место всех животных в группе. Каждый член группы знает свое место – от высшего до низшего. Но в отличие от некоторых других приматов – например, обезьян, среди которых иерархия является застывшей и незыблемой, – шимпанзе постоянно соперничают за то или иное место. Учитывая, что доминирующие особи имеют более свободный доступ к пище и спариванию, они должны постоянно оборонять свои позиции с помощью проявлений агрессии, запугивания, издевательств и силы; также они заключают союзы, чтобы бросить вызов вышестоящим особям или подавить угрозы снизу. Таким образом, общество шимпанзе – это сцена постоянной борьбы за статус и ранг, где соперники конкурируют за свое место в иерархии, как и за власть и привилегии, которыми их наделяет старшинство. Когда альфа-самец терпит поражение от претендентов – его понижают в статусе, изгоняют или убивают, – иерархия перестраивается в соответствии с новым порядком доминирования и подчинения. Правление каждого альфы сравнительно недолго – в редких случаях оно длится более четырех-пяти лет. Но сама иерархия сохраняется¹².

Общество бонобо менее сурово. Во-первых, оба пола в нем равно доминируют. В отличие от общества шимпанзе, в котором каждая самка подчиняется каждому самцу в иерархии, бонобо управляются одновременно альфа-самкой и альфа-самцом. Во многом именно самки всем заправляют, создавая союзы и коалиции для распределения власти и пищи. Самцы бонобо не создают союзов с другими самцами, а мудро действуют через своих матерей. Самки часто используют секс для создания и укрепления своих союзов, свободно вступая в отношения как с самками, так и с самцами. В результате частота драк и проявлений агрессивной доминантности среди самцов, участвующих в статусном соперничестве за самок, гораздо ниже. При высокой сексуальной активности бонобо, что неудивительно, миролюбивы и спокойны. Как заметил приматолог Франс де Вааль, они «хиппи» от мира приматов, занимающиеся любовью, а не войной¹³.

При этом бонобо вряд ли можно назвать эгалитаристами. Хотя их социальные взаимоотношения менее напряженные, чем у шимпанзе, они все равно являются иерархическими существами. На самом деле относительное отсутствие конфликтов само по себе свидетельствует о прочности их иерархического порядка, который более стабилен, чем у шимпанзе, постоянно борющихся друг с другом за первенство. Как и у шимпанзе, положение в иерархии у бонобо во многом определяет порядок доступа к еде и сексу. Первые и лучшие порции достаются доминирующим особям, а насилие, хотя и менее распространено, в случае необходимости применяется, чтобы «нижестоящие» знали свое место. Неудивительно, что матери бонобо тратят столько энергии на то, чтобы их потомство попало в верхние эшелоны элиты. Даже среди беспечных хиппи-бонобо лучше быть на вершине истеблишмента, чем на его дне.

В какой мере это пристрастие приматов к иерархии все еще таится в умах людей, сказать сложно. Этот вопрос неизбежно вызывает споры, и не только из-за низости целей, ради которых приматов изучали в прошлом. Все усугубляется также нежеланием говорить об иерархии откровенно. Наблюдатели в современных демократических обществах с их показной приверженностью идее равенства часто обходят эту тему стороной, считая ее, как недавно сетовала одна группа выдающихся ученых, «табуированной». Или же о ней говорят исключительно в уничижительном тоне, как будто иерархия – это синоним угнетения, а не то, чем она чаще всего является: социально санкционированной системой, которая формализует доступ к ресурсам, будь то пища или власть, зар–14 плата или статус.

И все же, пусть теме иерархии и уделяется меньше внимания, чем она того заслуживает, огромное количество фактов указывает на то, что люди, прямо как обезьяны и приматы, являются иерархическими существами, тонко чувствующими признаки статуса, ранга, доминирования и подчинения. Характер взгляда, особенности голоса и речи, осанка, размер тела, возраст и рост – вот лишь несколько признаков, на которые обращают пристальное внимание все социальные приматы, и мы оснащены специальными нейронными сетями для оценки этих признаков. Человеку достаточно 40 миллисекунд, чтобы отличить доминантное лицо, смотрящее ему в глаза, от субмиссивного, отводящего взгляд. Для вынесения суждений о статусе и ранге человек опирается на целый ряд отсутствующих у приматов показателей, включая интеллект, репутацию, привлекательность, доход, профессию и вечно туманный престиж. В отличие от животных, мы регулярно обитаем в нескольких иерархиях одновременно, в результате чего индивид с низким статусом в одной среде, скажем, уборщик в корпорации, может быть высокостатусным индивидом, капитаном софтбольной команды, в другой. При этом не приходится сомневаться, что среди множества сложных критериев оценки других людей встречаются и довольно примитивные. Определенная причина (если не справедливость) стоит за тем, что высокие мужчины статистически чаще, чем их низкорослые собратья, добиваются успеха в бизнесе или избираются на высокие посты, так же как и за тем, почему интервьюеры оценивают язык тела и взгляд как признаки внутренней уверенности и чувства собственного достоинства. Порой нам некомфортно от подобных суждений – но часто они выносятся неосознанно. Но каждый, кто когда-либо учился в американской средней школе, знает, насколько грубым может быть наш вид в оценке и присвоении статуса. «Популярных» любят не всегда. Но нравится нам это или нет, они притягивают к себе несоизмеримо больше привлекательных, спортивных, сильных людей. Склонность других сплетничать о них, как и склонность представителей человеческого рода к сплетням вообще, обусловлена повышенным интересом к ранговым различиям. Как заметил биолог Роберт Сапольски, «содержание сплетен в основном составляют рассказы о “статусах статусов”»¹⁵.

Однако, как бы мы ни были склонны оценивать статус по признакам, которые мы с неловкостью разделяем с обезьянами, нами, несомненно, движет нечто гораздо большее, чем просто остаточная грубость доминирования и подчинения. Люди, в конце концов, социальны – в большей степени, чем любые другие существа на земле. Мы «кооперативный вид» par excellence. Разросшиеся сообщества, институты и мегаполисы свидетельствуют о нашей способности работать вместе. Хотя иерархия и статус, безусловно, являются важными средствами, с помощью которых мы организуем себя для сотрудничества и сосуществования, для этих же целей мы используем и другие наши качества, помимо неустанного стремления к власти и престижу¹⁶.

Снова нам на помощь приходят африканские большие человекообразные обезьяны, ведь они также являются социальными существами, и даже, как утверждают приматологи вслед за новатором Джейн Гудолл, «политическими животными», сознательно разрабатывающими стратегии и создающими союзы для защиты и продвижения своих интересов. Шимпанзе формируют коалиции, чтобы отстоять свое место в иерархии группы, оттеснить претендентов или сместить альф. Также они сотрудничают друг с другом, чтобы собирать пищу, охранять свои границы и даже коллективно охотиться, чтобы после убийства поделить мясо между собой. Бонобо – тоже политические животные, хотя и не в такой мере, поскольку их группы значительно более стабильны. Самки бонобо действуют солидарно, защищая свои интересы и коллективно доминируя над самцами, а также заботясь о судьбе своих молодых протеже обоих полов, которые, в свою очередь, вступают в союзы с теми, кто может помочь им. Суть в том, что большие человекообразные обезьяны придерживаются сознательных стратегий для достижения своих целей, создавая союзы и работая согласованно, чтобы распоряжаться властью в своих рядах¹⁷.

Более того, они совершенно отчетливо демонстрируют чувства и эмоции, которые у людей мы бы назвали «нравственными чувствами», то есть просоциальными чувствами и связанными с ними действиями, которые служат не голой власти и силе, но поддерживают групповую солидарность и сплоченность. Как известно миллионам зрителей YouTube, обезьяны капуцины, например, судя по всему, наделены чувством справедливости. В знаменитом эксперименте, впервые проведенном в лаборатории Франса де Вааля и легко доступном для просмотра в Интернете, двум обезьянам дают огурцы за выполнение одного и того же простого задания. Но через некоторое время одной из них на виду у другой дают более вкусную виноградину. Обделенная обезьяна бунтует, явно выражая недовольство «несправедливым» отношением, отказываясь принимать огурец, если другая получает виноград. Подобные эксперименты неоднократно повторялись с самыми разными животными, включая шимпанзе. Они свидетельствуют о наличии у животных чего-то вроде базового чувства справедливости, а также об обиде, которая может возникнуть, когда животное чувствует, что с ним поступили несправедливо¹⁸.

Это чувство тесно связано со взаимовыручкой, которая наблюдается среди бонобо и шимпанзе постоянно. Для людей выражение «рука руку моет» – фразеологический оборот, но для обезьян это образ жизни. Груминг, еда и сексуальные удовольствия являются одними из ключевых услуг, которыми они обмениваются. Подобно людям, обезьяны следят за тем, кто кому и что должен. Если они чувствуют себя обделенными, они сообщают об этом другим.

Обмен и оказание услуг, маленькие акты доброты, в том числе сексуальные услуги, – вот способы, с помощью которых приматы скрепляют социальные связи в своих группах. Но также они демонстрируют эмпатию, сострадание, поддержку и другие формы просоциального поведения. После конфликта бонобо и шимпанзе пытаются примириться с помощью груминга, утешения и секса, а если кто-то из членов группы ведет себя неподобающим образом, то нарушителя порой наказывают или изгоняют из группы в результате коллективного «акта правосудия».

Смысл этих наблюдений не в том, чтобы подтвердить, что животные действуют с позиций морали, а в том, чтобы подчеркнуть, что для них власть и выгода – не единственные развлечения. Те же шимпанзе и бонобо, которые борются за положение в среде, сформированной в значительной степени иерархическими структурами, основанными на статусе и власти, тоже действуют так, чтобы приносить пользу другим и сотрудничать ради всеобщего блага.

Людям, несомненно, свойственны схожие наклонности. Мы конкурируем и сотрудничаем. Мы корыстны и просоциальны. Мы стремимся к власти и доминированию, но при этом заботимся о честности и взаимности. И хотя мы способны на великий альтруизм и щедрость, мы сразу же обижаемся, когда чувствуем, что с нами поступают нехорошо, и принимаем меры, чтобы отомстить.

Многие выдающиеся мыслители на протяжении веков признавали ту или иную из этих базовых наклонностей. Но чаще всего они выбирали одну из сторон. Например, Никколо Макиавелли, Томас Гоббс и Фридрих Ницше настаивали на центральной роли воли к власти в человеке, его неослабной корысти и непрекращающемся стремлении к господству. Другие, от Иисуса из Назарета до Карла Маркса и Ганди, подчеркивали, что в своей основе и в своих лучших проявлениях мы являемся социальными существами, которыми движет забота о других в той же степени, что и стремление к собственному сохранению и успеху. Многие антропологи и биологи, рассуждавшие на протяжении многих лет о поведении наших ранних предков-гоминидов, также выбирали одну из этих крайностей, представляя человека в его младенчестве либо благородным дикарем, либо безжалостным агрессором. Реже они задумывались о том, что человек мог быть и тем и другим (или ни тем и ни другим), одновременно проявляя противоречивые наклонности¹⁹.

В этом заключается великий смысл последних достижений приматологов и эволюционных биологов, которые настаивают на «неизменной амбивалентности и неоднозначности» человеческого разума, доставшегося нам в наследство от приматов. Как лаконично выразился де Вааль, наша внутренняя обезьяна «биполярна». Мы одновременно корыстны и бескорыстны, деспотичны и демократичны, нами движут властные интересы и желание общего блага. С одной стороны, стремление доминировать или, по крайней мере, получить преимущество – это явно часть нашей природы. Мы стремимся к высокому статусу и постоянно измеряем его как в других, так и в себе. Но если склонность к иерархии таится в нашей ДНК, то в ней таится также и склонность к сопротивлению этой иерархии. Биолог Э. О. Уилсон настаивает, что «нам свойственно стремление к социальному равенству, которое часто выражается в желании отобрать лишнее у тех, кто, как нам кажется, получил больше заслуженного». То, что в Австралии называют «синдромом высокого мака» (желание отрубить голову любому, кто осмелится возвысить ее над остальными) или в Чили – chaqueteo, «жакетированием» (издевательская практика, при которой человека хватают за лацканы и тянут вниз, указывая таким образом на его место), имеет аналоги почти в каждой культуре – от насмешек кунгов до ворчания о боссе возле кулера²⁰.

Короче говоря, люди – противоречивые создания. Мы по природе своей стремимся к достижению статуса и успеха, стараясь всех обойти, но в то же время возмущаемся теми же амбициями у других и часто пытаемся им препятствовать. Это противоречие, несомненно, объясняет большую часть человеческого лицемерия, а также многое в нашей индивидуальной психологии. Но оно может сделать еще больше – позволить нам проникнуть в глубокую историю равенства. Ведь есть все основания прийти к выводу, что наши противоречивые импульсы, с одной стороны, во многом определили процесс нашей эволюции на раннем этапе, с другой – сами были определены им. Невозможно точно сказать, как разворачивался этот процесс, как и точно определить смысл наскальных рисунков в Ремиджиа, но мы можем выдвинуть правдоподобное предположение. Можно вообразить, что образ ранней и долговременной формы воображаемого равенства выглядит примерно так.

Чем дальше в прошлое, тем более обезьяноподобными мы были. Иными словами, наши ранние предки-гоминиды были гораздо более волосатыми. Сейчас волосы остались в основном на голове, а также под мышками и между ног. Но когда-то наши предки были покрыты ими почти полностью. Специалисты сходятся во мнении, что к моменту обретения современного телесного облика человек практически полностью сбросил свой густой волосяной покров, и также сходятся во мнении, что на протяжении длительных периодов своего развития мы были лохматыми зверями²¹.

Кроме того, наши зубы были длиннее. По крайней мере, такова гипотеза. Дарвин в книге «Происхождение человека» (1871) предположил, что наши ранние предки мужского пола «вероятно, обладали большими клыками». С тех пор исследователи не перестают обсуждать эту идею. Теория гласит, что со временем длина этих мощных клыков уменьшилась, а вместе с этим устранилось и более выраженное различие в размерах зубов у мужчин и женщин. Иными словами, половой диморфизм клыков по мере эволюции постепенно ослабевал, и зубы мужчин и женщин становились все более похожими друг на друга²².

Учитывая неидеальное состояние ископаемых останков, все эти предположения остаются несколько умозрительными и даже могут вводить в заблуждение. То же самое относится и к сопутствующей теории уменьшения диморфизма размеров тела между мужчинами и женщинами. Ископаемые Australopithecus afarensis и Australopithecus anamensis, обезьяноподобных предков, от которых род Homo начал отделяться примерно два или три миллиона лет назад, свидетельствуют о значительных различиях в размерах: самцы, вероятно, были на 50% крупнее самок. Это резко контрастирует с разницей в 15%, наблюдаемой у современных людей. До недавнего времени это мнение было общепринятым, а в некоторых отношениях и остается таковым. Но в последнее время исследователи начали подвергать сомнению эти данные, предполагая, что размеры тел мужчин и женщин австралопитеков могли отличаться меньше, чем мы думали²³.

Тем не менее, если допустить некоторое постепенное снижение диморфизма размеров зубов или тела, то вот почему это изменение должно иметь значение для темы человеческого равенства: вооруженные мощными челюстями, грозными клыками и мышцами на волосяных фолликулах, которые заставляли их вставать дыбом для устрашения врагов, наши далекие предки-мужчины, скорее всего, дрались, блефовали и запугивали для установления доминирования и контроля так же, как и современные приматы. Проще говоря, основанное на агонистической конкуренции доминирование среди самцов и самок было, вероятно, тем значительнее и жестче, чем дальше в прошлое мы заглянем.

Мы также знаем, что ярко выраженный половой диморфизм у приматов связан либо с наличием полигамных гаремов, как у горилл, либо с ожесточенной конкуренцией между самцами, как это наблюдается среди шимпанзе. Социальная организация наших более обезьяноподобных предков, вероятно, была столь же «деспотичной» и характеризовалась борьбой за доминирование среди самцов – борьбой, в которой 24 размер и сила имели первостепенное значение.

Впрочем, по мере того как они теряли волосы на теле и устрашающие клыки, а разница в размерах между самцами и самками уменьшалась, эволюционные силы, поощряющие доминирование и конкуренцию, основанную исключительно на демонстрации превосходства и силе челюстей и кулаков, должны были ослабевать. Теория гласит, что по мере эволюции мы постепенно становились все более равными – как в плане телосложения, так и в плане социального устройства.

Этому способствовал целый ряд факторов, но появление оружия, несомненно, стало решающим уравнивающим фактором. Хотя мы располагаем убедительными свидетельствами повсеместного использования орудий труда, датируемыми по меньшей мере 2,6 миллиона лет назад – а вполне возможно, что и гораздо раньше, – самое первое подтвержденное ископаемое свидетельство изготовленного с конкретной целью оружия появилось гораздо позже: одинокое и довольно невзрачное деревянное копье из долины Шёнинген в Германии, изготовленное примерно 400 тысяч лет назад. Технология закалки огнем, использовавшаяся для изготовления крепких и прочных наконечников, появилась еще позднее, а засвидетельствованные каменные наконечники стрел и дротиков появились лишь около 70 тысяч лет назад. Однако наши предки стали применять более грубые инструменты гораздо раньше: подтверждено, что огонь начали контролируемо использовать около 800 тысяч лет назад, а появление ручных топоров – примерно 1,5 миллиона лет назад. Также мы, безусловно, подбирали и бросали камни как минимум с того же времени. Это, похоже, ключевой момент. Ведь самым эффективным оружием в ранней борьбе за равенство, скорее всего, было плечо.

Человеку нет равных среди приматов в умении метать предметы с высокой скоростью и точностью, и палеобиологи говорят нам, что, возможно, уже во времена Homo erectus, примерно два миллиона лет назад, плечо было отлично приспособлено для метания. Эволюция мозга за последующие миллионы лет усовершенствовала нашу способность прицеливаться, что дало нашим предкам преимущество не только перед хищниками и добычей, но и друг перед другом. Хорошо нацеленный камень может свалить значительно превосходящего по размерам противника, как наглядно показывает мифическая история о Давиде и Голиафе. Таким образом снаряды – будь то брошенные рукой или, несколько позже, выпущенные из пращи, копьеметалки или лука – означали, что соперники были поставлены в более равные условия. Метательное оружие облегчало бегство в случае неудачной атаки. К тому же оно избавляло от необходимости сражаться в ближнем бою, где преимущество неизбежно получали более крупные и сильные противники. Умение метать помогало компенсировать размеры и силу, уменьшая давление эволюции, отбиравшей мускулы, а не мозг. Искусному бойцу было легче противостоять агрессору, который пытался запугивать или подавлять. Оружие всех видов – топоры, копья, тупые орудия и примитивные ножи – облегчало скрытные или внезапные убийства. С более сильными соперниками или агрессорами можно было быстро расправиться, пока они спали. Согласно знаменитому высказыванию Томаса Гоббса из «Левиафана», одним из самых ранних оснований человеческого равенства была наша равная способность убивать²⁵.

Оружие во всех этих случаях помогало сдерживать или уничтожать потенциальных альф и доминирующих самцов. Кроме того, с его помощью было легче убивать дичь, богатую драгоценным белком, который питал растущий мозг гоминидов. Этот инструмент – мозг – в конечном счете оказался самой важной эгалитарной силой из всех, поскольку позволил нашим предкам сотрудничать с беспрецедентной эффективностью. Если орудия помогли нам оспорить диктат биологии и природы, то мозг позволил нам вообразить и сформировать мир, который сильно отличался от того, с которым мы столкнулись изначально.

Наш замечательный человеческий интеллект в значительной степени является социальным интеллектом, позволяющим нам общаться и действовать для достижения общих целей. Бонобо и шимпанзе обладают некоторыми аспектами этого интеллекта: они создают коалиции и проводят сложную оценку власти и «политики». Но по мере того, как наши предки-гоминиды отрывались от ветви общего происхождения и их мозг неуклонно увеличивался в размерах, росла и их политическая или «актуарная» сообразительность. Это наделило их повышенной способностью не только работать вместе, но и видеть преимущества в том, чтобы сотрудничать и делиться. Ведя учет одолжений, обязательств и обид, они могли оценивать сложные системы и договариваться о власти. Как итог, занимающие нижестоящее положение особи получили новый инструмент, который помогал им ограничивать власть агрессоров. Работая вместе, некогда безвластные многие могли сдерживать и даже доминировать над господствующими немногими.

Так были заложены основы того, что антрополог Кристофер Боэм называет «обратной иерархией доминирования», или «эгалитарной иерархией», в которой многие объединяются, чтобы доминировать над немногими. В обратной иерархии доминирования обычный социальный порядок приматов, который можно представить в виде пирамиды, переворачивается. Вершина такой пирамиды направлена не вверх, когда один или несколько индивидов имеют власть над теми, кто покорно подчиняется, а вниз. Те, кто занимает нижестоящее положение, объединяются в группы, чтобы подавить или устранить потенциальных обидчиков, заставляя их сотрудничать и делиться на равных условиях. По сути, это основа порядка, царящего во многих изученных этнографами обществах охотников-собирателей, которые используют разнообразные тактики и механизмы уравнивания – от социальных санкций, сплетен и насмешек до принуждения, остракизма и убийств, – чтобы предотвратить появление выскочек и обеспечить в группе всеобщий эгалитарный дух. Считается, что наши предки эпохи палеолита использовали похожие механизмы, создавая коалиции среди подчиненных, чтобы противостоять задирам и альфам и одновременно внедрять и регулировать коллективные и просоциальные нормы²⁶.

Таким образом, теория обратной иерархии доминирования предполагает врожденную склонность человека к иерархии, унаследованную от наших предков-гоминидов и общую с нечеловекообразными приматами. В то же время эта теория полностью признает наши социальные и просоциальные способности, которые в дальнейшем были развиты благодаря когнитивному развитию и эволюционному давлению. Учитывая как динамику более поздних обществ охотников-собирателей, так и знания о ближайших родственниках-приматах, эта теория прекрасно уравновешивает нашу природную биполярность. Ведь в построении обратных иерархий доминирования одновременно присутствуют воля к власти и воля к паритету, стремление к доминированию и стремление к справедливости, желание добиться высокого положения и неприязнь к тем, кто добивается его, запугивая других. Обратная иерархия доминирования сочетает в себе одновременно иерархические и антииерар-хические качества. Как подытожил логику одного антрополога его собеседник из Восточной Африки: «Все люди хотят властвовать, но если 27 они не могут властвовать, то предпочитают оставаться равными».

Когда подобные обратные иерархии доминирования могли сформироваться впервые, пока неясно. Боэм выдвигает предположение, что этот процесс мог начаться еще у Homo erectus, около двух миллионов лет назад. Так или иначе, эгалитарные группы, считает он, возникли не позднее появления анатомически современных – то есть похожих на нас – людей, возраст останков которых порой достигает 300 тысяч лет. Более очевидно, однако, что этому процессу в значительной степени способствовало стремительное развитие мозга Homo sapiens. Хотя эта история тоже была затяжной, многие специалисты сегодня полагают, что критически важные инновации, приведшие к появлению языка и полноценного символического сознания, которое позволило нам понимать мир и манипулировать нашим опытом этого мира с помощью знаков, произошли стремительно, благодаря генетической мутации, случившейся через некоторое время после появления современного Homo sapiens. Сроки этого события очень непросто определить однозначно – по разным оценкам, появление языка произошло от 100 тысяч до 300 тысяч лет назад, а становление полноценной символической формы познания могло произойти и того позже. Впрочем, мы имеем неоспоримые свидетельства «когнитивной революции», которая случилась 70 тысяч лет назад и позволила Homo sapiens сделать то, что они делают до сих пор: преобразовать мир – к лучшему и к худшему – с помощью познания и сотрудничества. Именно в этот момент человеческие существа начали создавать культуру, перерабатывая окружающую среду с помощью символов и знаков, которые они постоянно комбинировали и перестраивали в языке. Мы можем быть уверены, что именно в этот момент люди перестали воспринимать мир, как это делают другие существа, то есть, по сути, как данность, а свои отношения с ним – как фиксированные. Именно в этот момент, как метко выразился один автор, «история расходится с биологией»²⁸.

Это самым непосредственным образом относится к нашему социальному устройству. Иерархии всех животных, кроме людей, в основе своей механические. Они формируются естественным образом, как, например, порядок клевания у кур, и принимаются без вопросов. Но иерархии современных людей – это в значительной степени сознательные творения, и обратная иерархия доминирования – не исключение. Она тоже является изобретением, культурным творением, которое привело к появлению моральных и политических сообществ, нуждающихся в сознательном принуждении.

Но поскольку они являются культурными творениями, обратные иерархии доминирования допускают бесконечное количество разновидностей и конфигураций – не существует двух совершенно одинаковых групп охотников-собирателей. Опять же, поскольку они являются творениями культуры, современные люди ими не связаны. Иными словами, мы не должны полагать, что виды социального устройства наших предков эпохи палеолита оставались неизменными или были настолько же глубоко или исключительно эгалитарными, как можно предположить, глядя на более поздних охотников-собирателей. Скорее они были изменчивыми, со множеством различных порядков власти, возникавших в небольших группах, которые кочевали по Африке, а затем, примерно 75 тысяч лет назад, постепенно стали продвигаться в Европу и Азию²⁹.

На самом деле прямые свидетельства такого разнообразия имеются, и наиболее известные из них – в Сунгире, стоянке эпохи плейстоцена, примерно в 150 километрах к северу от Москвы. Там были найдены останки охотников-собирателей, живших примерно 30–34 тысячи лет назад и, очевидно, хорошо умевших убивать крупную дичь (бизонов, мамонтов, медведей). Могилы трех человек, одного взрослого и двух детей, примечательны наличием в них различных предметов роскоши: произведений искусства, изящного оружия, украшений, лисьих зубов и тысяч бусин, вырезанных из бивней мамонтов. По оценкам ученых, чтобы вырезать одну бусину, одному ремесленнику требовалось от 15 до 45 минут. Только в детских могилах было около 10 тысяч бусин, а это значит, что на их изготовление были потрачены годы человеческого труда. Учитывая, что дети были слишком малы, чтобы заслужить такую награду личными заслугами или достижениями, мы можем предположить, что они были удостоены исключительных почестей. Это свидетельствует о зарождающемся социальном и экономическом неравенстве³⁰.

Есть и другие подобные примеры – во-первых, разбросанные по миру захоронения, чье содержание намекает на экономическое неравенство и наследование власти, во-вторых, места ранних монументальных построек, такие как масштабные каменные храмы в Гебекли-Тепе на турецко-сирийской границе, которые, как теперь считается, были построены охотниками-собирателями в самом конце последнего ледникового периода, около 11 500 лет назад. Как и большинство свидетельств древности, такие примеры немногочисленны, но они тем не менее являются важным напоминанием о том, что люди с самого начала своего существования, вероятно, экспериментировали с различными социальными устройствами, не все из которых были настолько эгалитарными или небольшими по масштабу, как в рассматриваемых нами группах с обратной иерархией доминирования³¹.

Тем не менее большинство фактов указывает на то, что значительное неравенство между людьми было скорее исключением, чем нормой. Как заключает один из ведущих исследователей, «социально-экономическое неравенство в палеолите носило случайный и преходящий характер». Сам факт того, что охотники-собиратели постоянно находились в движении и были вынуждены носить все свое имущество на спине, исключал возможность накопления этого имущества в больших объемах. Когда экономисты пытаются оценить уровень расслоения общества охотников-собирателей с помощью стандартной современной метрики, известной как коэффициент Джини (где 1 означает абсолютное неравенство, а 0 – абсолютное равенство), они приходят к выводу, что этот показатель у охотников-собирателей был низким. Конечно, это очень грубые оценки, и мы не должны придавать им слишком большое значение. Но если мы можем утверждать, что наши древние предки были бедны по современным меркам, мы также можем с определенной уверенностью сказать, что по тем же меркам они жили в гораздо большем равенстве, чем мы³².

Как в этих первобытных группах обстояли дела у женщин? Были ли они в полной мере наделены эгалитарными возможностями обратных иерархий доминирования? Тема, понятное дело, щекотливая, ведь на протяжении всей мировой истории женщины страдали от систематического угнетения больше, чем любое другое подмножество нашего вида. Суждения о том, какими женщины были вначале, по мнению некоторых, показывают, какими они будут всегда, как будто слова «есть» или «были» обязательно подразумевают «должны быть». Но кое-что усложняет ситуацию еще сильнее: история науки изобилует примерами того, как исследователи (мужчины) выдавали свои предрассудки за всеобщие истины. Таким образом, в этом вопросе следует проявлять осторожность.

Можно сказать лишь то, что уклады современных охотников-собирателей разнообразны. В большинстве случаев, описанных в этнографических источниках, дело действительно обстоит так: условия равенства распространяются прежде всего на отношения между мужчинами, которые склонны считать друг друга равными в «публичной» сфере, в то время как в частной домашней обстановке они в той или иной степени доминируют над женщинами и детьми. Кроме того, подавляющее большинство известных нам выскочек – тех, кого призваны сдерживать обратные иерархии доминирования, – это мужчины, и один из типичных для них способов показать свое превосходство над другими – попытаться овладеть женщинами. Учитывая сохраняющийся половой диморфизм вида, который дает самцам преимущество в среднем размере и силе, позволявшее им в прошлом играть более значимую роль в таких критически важных занятиях, как охота на крупную дичь и сражения, трудно не прийти и к выводу, что в эпоху палеолита многие из них, вероятно, при любой возможности доминировали над женщинами³³.

Это указывает на общую закономерность, которую мы будем наблюдать неоднократно: усилия по ограничению иерархии в одной сфере могут с легкостью вытеснить отношения доминирования в другую. В случае охотников-собирателей более равные отношения между мужчинами в «публичной» сфере, обеспечиваемые обратными иерархиями доминирования, во многих случаях основаны на доминировании над женщинами и детьми в «частной» сфере.

Однако это далеко не конец истории. Точно так же, как в животном мире существует пластичность и игра между самцами и самками, в первобытном прошлом людей, несомненно, существовала пластичность и игра в гендерных отношениях. В этом смысле интригуют примеры из современных обществ охотников-собирателей. Например, в племени аэта на Филиппинах женщины участвуют в охоте на кабанов и других животных и пользуются высоким статусом в обществе. Как на семейном, так и на групповом уровне они принимают равное участие в принятии решении³⁴.

Не стоит также полагать, что нуклеарная семья везде является нормой. Сексуальные нравы в отношении неверности у охотников-собирателей, как правило, весьма нестрогие, и антропологи зафиксировали многочисленные примеры «полиандрии», когда женщины заводят более одного любовника и более одного мужа, что выглядит как преднамеренная попытка спутать родительские отношения внутри группы. Если мужчины не знают наверняка, кто их дети, или, что еще лучше, если они подозревают, что многие дети могут быть их собственными, считается, что они чаще будут склонны заботиться обо всех одинаково³⁵.

Факты полиандрии, безусловно, идут вразрез с более стандартной точкой зрения, предложенной Дарвином и развитой впоследствии социобиологами и эволюционными психологами. Парные узы у людей, утверждают они, являются следствием уязвимости как женщин, так и детей в течение длительных периодов беременности и воспитания. Нуждаясь в защите, женщины предоставляли мужчинам секс и верность, а взамен получали определенную уверенность в происхождении своего потомства (а также в том, что за детьми в случае чего присмотрят), что было для них эволюционно выгодно. Имея возможность охотиться на крупную дичь (или бегать за другими женщинами), наши предки-мужчины приносили домой шерстистый бекон из мамонта, а их жены оставались дома с детьми. Патриархат родился в доме.

В своих более грубых формах этот общепринятый взгляд может напоминать историю о доисторической проституции, когда женщины продавали свое тело в обмен на безопасность и еду. Еще больше усложняет картину тот факт, что существуют значительные генетические доказательства того, что в нашем прошлом преобладала полигамия, а точнее, полигиния (один мужчина – много женщин), когда мужчины были отцами нескольких детей от нескольких жен. Согласно одному шокирующему исследованию, проведенному сравнительно недавно, 16 миллионов ныне живущих людей являются потомками одного человека – монгольского императора и полководца Чингисхана. Великий хан, конечно, не был охотником-собирателем. Совсем не был. Но этот пример подчеркивает потенциал полигинии, которая, несомненно, имела место среди наших гоминидных предков и была разрешена почти в 85% всех человеческих обществ. Мужчины, с этой точки зрения, действительно становятся гориллами или, в лучшем случае, шимпанзе, когда им это сходит с рук. Хотя подобное обезьяноподобное поведение – как раз одно из тех явлений, которые обратная иерархия доминирования должна была предотвратить, мы вряд ли можем с уверенностью сказать, что ей это всегда удавалось³⁶.

Но что, если, как утверждают некоторые критики, женщины в прошлом были больше похожи на бонобо и им одновременно были доступны как свободная любовь, так и власть. Для многих эта мысль имеет неоспоримую привлекательность, а свидетельства полиандрии, казалось бы, делают ее весьма правдоподобной. По крайней мере, она спровоцировала целую серию спекуляций о сексуальной жизни наших доисторических предков. Некоторые популярные авторы заходят так далеко, что фантазируют о свингерстве в каменном веке – времени, как они предполагают, множества партнеров и множества оргазмов, когда моногамия, ревность и репрессивные патриархальные парные узы еще не установились. Существует почтенная традиция представлять себе райскую жизнь до грехопадения как не сдерживаемую введенными позднее табу. Современная антропология – от рассказов эпохи Просвещения о сладострастных жителях тихоокеанских островов до появившихся в XX веке полевых исследований Бронислава Малиновского и Маргарет Мид – иногда в своих трудах вторит ей, говоря о «сексуальности дикарей». Более поздние фантазии о сексе в каменном веке вписываются в эту традицию. Конечно, забавно думать об эгалитарных коммунах палеолита как о местах не только свободы и равенства, но и свободной любви. И мы придадим совершенно новый смысл обратной иерархии доминирования, поставив подобных бонобо женщин на ее вершину³⁷.

Но правда такова, что в вопросах организации семьи человек не похож ни на бонобо, ни на шимпанзе (и тем более на горилл). Парные узы – это одна из наших отличительных черт, аналогов которой нет среди приматов. Хотя полиандрия (как и полигиния) конечно же может возникнуть при определенных внешних условиях – прежде всего в обществах с низким уровнем рождаемости или нехваткой женщин, – даже там союзы, как правило, бывают крепкими. Женщина, имеющая двух партнеров, фактически живет в двух парных союзах, будучи парой для пары. Однако в большинстве случаев, вероятно, достаточно и одного союза. Среди наших предков охотников-собирателей такой способ создания пар, вероятно, был нормой³⁸.

Это не означает, что женщины в этих группах были игрушками влиятельных мужчин. Напротив, есть все основания полагать, что женщины также проявляли значительную самостоятельность при выборе партнеров. Мужчинам приходилось добиваться расположения женщин не меньше, чем женщинам – расположения мужчин, и те, кто использовал обаяние вместо принуждения, в большинстве случаев оказывались более предпочтительными. Готовность играть значительную роль в уходе за детьми, как это происходит с мужчинами во многих современных охотничье-собирательских обществах, не повредит ни мужчине, ни группе в целом. Действительно, есть доказательства, частично основанные на компьютерном моделировании, что высокая степень полового эгалитаризма сыграла ключевую роль в социальной эволюции охотников-собирателей³⁹.

Более того, женщины, несомненно, играли ключевую роль в самой важной деятельности этих групп – сборе пищи. Из опыта наблюдения за современными обществами охотников-собирателей мы знаем, что женщины добывают значительную часть продовольствия – от 60 до 90% в тропиках, – и эта важность для экономики наделяет их долей власти и автономии. Среди наших предков, насколько мы можем судить, даже если мужчины чаще приносили домой основное блюдо в виде крупной дичи, женщины готовили закуски и гарниры, а также мастерили множество ценных вещей и инструментов. Наконец, стоит повторить, что, хотя обратные иерархии доминирования сдерживают хищничество доминирующих мужчин, женщины принимают непосредственное участие в жизни основанных на морали сообществ, являясь самым их сердцем. Именно они, так же как и мужчины, обеспечивают соблюдение строгих норм обратного доминирования – стыдят, цензурируют, сплетничают, призывают к ответу. Женщины в обществах охотников-собирателей более позднего времени часто играют решающую роль в принятии ключевых коллективных решений: например, когда и куда двигаться. Скорее всего, они делали это и ранее⁴⁰.

Таким образом, хотя и не стоит преувеличивать, все же у нас есть основания полагать, что некоторые плоды эгалитаризма, характерного для охотников-собирателей, распространялись и на женщин. По сравнению с теми видами социального устройства, которые, вероятно, действовали ранее среди их предшественников-гоминидов и тех, кто пришел после них, условия жизни женщин в обществах охотников-собирателей эпохи палеолита выглядят если и не идеальными, то все же сравнительно благоприятными. Как резюмировал ситуацию один автор: «Важно то, что тогда наши предки-женщины почти наверняка занимали более выгодные переговорные позиции по отношению к мужчинам, чем они стали занимать после появления сельского хозяйства». То же самое можно сказать и об аналогичных возможностях для равенства среди мужчин. Когда впоследствии эти возможности были оспорены и отняты, многие стали по ним скорбеть – как некоторые скорбят и по сей день, рассматривая наше первобытное человеческое прошлое как невинную идиллию свободы, счастья и равенства, предшествующую роковому Грехопадению⁴¹.

Мы должны с осторожностью относиться к этой тенденции. Ведь какие формы ни принимали бы эти представления – истории о потерянном рае, «хвалебного гимна» временам, предшествовавшим нашему разложению (в более поздней трактовке Руссо), или «первобытного коммунизма» (в трактовке Маркса и Энгельса), – они, как правило, больше говорят нам об исторических эпохах, которые их породили, чем о мире, который существовал до них. Какой бы ни была жизнь наших предков, мы можем быть уверены, что она не была идиллической.

В этом отношении термин «яростный эгалитаризм» отлично описывает охотников-собирателей, поскольку их уклад именно такой – яростный, а насилие и агрессия, которые его механизмы призваны сдерживать, всегда грозят вырваться наружу. Высокий уровень насилия, зафиксированный среди современных охотников-собирателей, правда, может в некоторой степени искажать картину, лгать о стрессовых факторах в обществах, которые в современном мире оттеснены на задворки. Но тем не менее среди обглоданных костей и раздробленных черепов палеолита есть достаточно свидетельств, явно указывающих на то, что наши предки были готовы прибегнуть к насилию, когда представлялась возможность или требовала ситуация – не только против выскочек в своей среде, но и против соперников извне⁴².

У нас будет повод подробнее обсудить войны и их последствия в следующей главе. Но сейчас следует подчеркнуть, что Homo sapiens, как и другие социальные приматы, – это вид, который живет по принципу «свой – чужой»: они демонстрируют чрезвычайную верность и преданность внутри своих племен, но склонны к трайбализму при столкновении с другими. Подобно шимпанзе, которые неустанно охраняют границы своих сообществ и затравливают, а то и убивают шимпанзе извне, люди без колебаний самоопределяются через противопоставление себя другим, которое зачастую принимает откровенно неблаговидные формы⁴³.

Действительно, в рамках феномена, который психологи называют социальным доминированием, люди (и мужчины в особенности) добиваются статуса именно через такую ориентацию на понятия «свой» и «чужой». Хорошим примером в современном мире является отношение к любимой спортивной команде. Исследования показывают, что у болельщиков-мужчин происходит всплеск тестостерона, когда их команда побеждает – как если бы они сами доминировали над проигравшей стороной. Но не все примеры столь безобидны. Та же самая склонность проявляется почти во всех случаях человеческой враждебности к инаковости – от расизма до ярого национализма, религиозного сектантства и политической войны, – когда одна группа объединяется и впоследствии объявляет другую неполноценной, неравной, непригодной. «Свои» без труда приходят к мысли о том, что они стоят выше других. Критерии, используемые для определения «своих» и «чужих», «лучших» и «худших» групп, могут быть практически любыми. Различия произвольны, но последствия реальны⁴⁴.

Эволюционные биологи потратили много времени и сил, размышляя о сложной динамике такого группового поведения и о его влиянии на конкуренцию и приспособленность. Но в данном случае важен общий тезис о том, что такие диспозиции по принципу «свои – чужие», несомненно, играли значимую роль, когда дело касалось сплоченности и конкуренции среди наших предков охотников-собирателей; такие диспозиции одновременно скрепляли их группы и сталкивали их друг с другом.

Признав этот факт, мы лучше поймем тот аспект равенства, который, хотя и лежит на поверхности, легко упустить из виду: равенство – это отношение не только справедливости, но и власти, и, будучи таковым, оно очень часто предполагает доминирование. Это достаточно очевидно в контексте обратных иерархий доминирования, в которых многие объединяются, чтобы доминировать над немногими (и зачастую над женщинами). Но эта динамика может быть принудительной и исключающей и в других аспектах, когда равенство группы явно или неявно обусловлено существующими в ней отношениями доминирования над другими членами группы или теми, кто находится за ее пределами.

Иными словами, быть равным можно лишь относительно кого-то, и отношение здесь обычно устанавливается не только между теми, у кого есть какое-то общее качество (или качества), но и в сравнении с теми, у кого его нет. В ограниченном контексте обратных иерархий доминирования охотников-собирателей неравный – это потенциальный агрессор (или агрессоры), которого нужно уравнять или принизить. Но если взглянуть шире, то эту роль могут играть и члены (чужой) группы по другую сторону леса или за холмом, чье предполагаемое отличие или неполноценность помогает сплотить группу равных по эту сторону.

Как именно ранние Homo sapiens могли воспринимать эти группы за холмами – или как, если на то пошло, они могли воспринимать другие виды и существ, с которыми они делили мир, – остается только догадываться. Но мы можем выдвинуть ряд обоснованных предположений, которые помогут установить соответствующие параметры. С одной стороны, существует множество доказательств того, что, даже если фантазии о вечном мире и спокойствии среди наших ранних предков являются именно фантазиями, им, нашим предкам, все же удавалось ладить друг с другом. Из генетических данных и того, что нам известно о рудиментарных моделях торговли, мы знаем, что отношения между группами в позднем палеолите могли быть дружественными даже на значительных расстояниях: разные группы обменивались партнерами и товарами или собирались вместе на крупных сезонных сходках, вероятно, связанных с миграцией дичи и, вероятно, сопровождавшихся совместными религиозными празднованиями. Есть также свидетельства, опять же полученные благодаря генетике, что небольшие группы по возможности избегали близкородственного скрещивания, а это значит, что наши предки заглядывали за соседний холм в поисках партнеров, не состоящих с ними в прямом родстве. Это, конечно, ничего не говорит о том, считали ли они друг друга похожими или одинаковыми. История, к сожалению, изобилует примерами близких людей, которые считали друг друга принципиально разными. Тем не менее трудно избежать мысли, что лицо другого Homo sapiens, мелькнувшее где-то в саванне или среди деревьев, вызывало мгновенный трепет узнавания: «Вот кто-то, похожий на меня!»⁴⁵

Как насчет других видов рода Homo, с которыми Homo sapiens делили землю? Если мерилом для нас является выживание сильнейших, то Homo sapiens, безусловно, были главной расой. В эволюционном плане они были необычайно успешны. Гибкие и адаптивные в решении важнейших задач по обеспечению безопасности группы, воспитанию детей, сбору и приготовлению пищи, они начали выбираться из Африки еще во времена когнитивной революции, попав на Аравийский полуостров около 70 тысяч лет назад и заняв вскоре после этого всю территорию

Евразии. 55–60 тысяч лет назад они присутствовали в Западной Европе и Австралии. 16 тысяч лет назад они уже перебрались через Берингов пролив и принялись стремительно заселять Северную и Южную Америку. За поразительно короткий промежуток времени – от 50 тысяч до 100 тысяч лет – Homo sapiens буквально завоевали весь мир.

Именно завоевали. Один историк сравнил экспансию Homo sapiens со своеобразным блицкригом, который оставил за собой след разрушений. Флора и фауна были вытоптаны, животные истреблены до полного вымирания, поля и леса выжжены обширными пожарами, устроенными для того, чтобы выманить дичь. Распространение Homo sapiens было не чем иным, как экологической катастрофой, и ознаменовало собой конец других видов рода Homo, в первую очередь обладателей крупного мозга – Homo neanderthalensis и Homo denisova. Оба вида были к нам достаточно близки для успешного скрещивания, которое, как мы теперь знаем, несомненно, имело место. Если не считать коренных жителей Африки, современные люди обладают от 1 до 4% ДНК неандертальцев, а меланезийцы и коренные жители Австралии – почти 6% ДНК дени-совцев. Так или иначе, примерно 30 тысяч лет назад, или через 15 тысяч лет после первого появления Homo sapiens в Европе, неандертальцы вымерли. Денисовцы, похоже, вымерли еще раньше, вместе с Homo floresiensis, расой хоббитоподобных людей с максимальным ростом в ПО сантиметров, которые обитали на индонезийском острове Флорес. Из шести видов рода Homo, одновременно обитавших на земле еще 100 тысяч лет назад, – Homo erectus, Homo soloensis, Homo floresiensis, Homo denisova, Homo neanderthalensis и Homo sapiens – только последний в этом списке остался на планете⁴⁶.

Были ли наши близкие родственники подвергнуты этнической чистке в ходе целенаправленных кампаний геноцида или просто погибли из-за конкуренции, изменения условий окружающей среды или инфекционных заболеваний, совсем не ясно. Однако мы, вероятно, поступим мудро, если не будем возлагать слишком больших надежд на толерантность нашего вида. Нам слишком много известно о склонности людей к стигматизации других на основании приписываемых им различий, поэтому не сложно представить, что наши предки не всегда встречали соперников своего или любого другого вида с улыбкой.

Точно так же, как Homo sapiens доминировали над другими представителями рода Homo, они доминировали над остальными представителями животного царства, постепенно подчиняя их своей воле. В длительной истории мировых иерархий такое развитие событий выглядит драматично. В конце концов, на протяжении сотен тысяч лет хваленый «человек-охотник» был, по сути, «человеком-добычей». Это ясно видно по ископаемым. Мы были пищей для гиен и диких собак, саблезубых кошек и львов, плотоядных тигров, леопардов и медведей, нас также душили и кусали змеи, давили шерстистые носороги и мамонты, топтали гигантские лоси. Наши предки даже становились жертвами птичьих пиршеств. Знаменитый таунгский ребенок, как мы теперь знаем, рожденный более двух миллионов лет назад Australopithecus afarensis, найденный в 1924 году Раймондом Дартом, был, вероятно, убит и унесен в небо гигантской хищной птицей, о чем свидетельствуют отверстия от когтей в черепе ребенка. По сей день тень над головой вызывает у нас инстинктивное содрогание, и на то есть веские причины. Миллионы лет наши предки находились отнюдь не на вершине пищевой цепи⁴⁷.

Ввиду этого факта легко представить, что наши далекие предки считали себя лишь одним из множества зверей, причем весьма скромным. Только за последние несколько сотен тысяч лет, и только благодаря нашему интеллекту, сотрудничеству, использованию огня и инструментов, нам стало привычнее есть другие виды, нежели быть съеденными. Даже при таком развитии событий человеческая гордость за свое место, возможно, укоренилась не сразу. То немногое, что мы можем почерпнуть из догадок о самых ранних верованиях и мифах наших предков, позволяет предположить, что какое-то время они продолжали считать себя сродни другим живым существам земли, которую они с этими другими существами делили. Даже когда Homo sapiens охотился на одних существ до тех пор, пока те не вымирали, а других – просто массово истреблял, животные служили ему тотемами или воспринимались как сакральные основатели народов и кланов, с которыми он был связан и которых, соответственно, почитал. Животные давали пропитание, основу жизни, и они по праву стали одними из первых объектов человеческого искусства. Те же самые рисунки в пещере Ремиджиа, которые, как кажется, рассказывают историю об обратных иерархиях доминирования, отдают дань уважения многочисленным диким быкам, оленям и козлам, которые стали жертвами другого разворота – триумфа человека над зверем⁴⁸.

Конечно, здесь трудно сказать что-то более определенное. Нехватка конкретных данных служит напоминанием об очевидном, но важном факте: что бы ни думали наши древнейшие предки о себе в отношении к друг другу и множеству различных видов, населявших землю, они не оставили сознательных ментальных репрезентаций этих мыслей. Если равенство в значительной степени является человеческим изобретением и представлением – не столько эмпирическим фактом, сколько идеей, которую нужно сначала придумать, чтобы потом заявить о ней, – мы можем заключить, что наши предки – охотники-собиратели, вероятно, вообще понятия не имели о равенстве. Вообразили и создали его образ мы, современные люди. А их равенство, каким бы оно ни было, было связано с общими для них эмоциями и опытом, а не с абстрактными идеями.

Тем не менее в долгой истории человечества этот опыт был значительным. Если мы появились как охотники-собиратели около 300 тысяч лет назад, то этот образ жизни был подвергнут серьезным изменениям только в последние 12 тысяч лет, что позволяет некоторым ученым сделать вывод о том, что представители Homo sapiens были в примерно равных условиях почти все время своего существования – около 97%. Скорее всего, опыт предков был гораздо более разнообразным, и нам следует остерегаться склонности антропологов и других исследователей гипостазировать наше первобытное прошлое, как будто оно было одинаковым и неизменным. Но там, где устанавливались обратные иерархии доминирования, происходила активная инверсия пирамид власти, которые, вероятно, были характерны для большинства наших предков-гоминидов и остаются таковыми для наших родственников-приматов. Установление таких иерархий также влекло за собой развитие механизмов уравнивания и норм взаимовыручки, альтруизма, обмена и сочувствия для укрепления равного положения членов группы.

Этот опыт, как мы увидим, резко контрастирует с крайними формами доминирования и неравенства, которые придут ему на смену. Однако сама преемственность служит напоминанием о том, что при всей нашей способности к сотрудничеству мы, Homo sapiens, всегда были существами властными. На шкале поведения животных мы «полудес-потичны», то есть чуть менее склонны к доминированию и соблазнам статуса, чем большие человекообразные обезьяны. Впрочем, в конечном счете эта склонность все же проявляется в нас. Это значит, что в тех случаях, когда равенство условий способно процветать, его необходимо активно внедрять, бдительно охраняя от выскочек и агрессоров как внутри, так и снаружи. Когда человеческая бдительность ослабевает, возникает угроза разворота – обращения вспять, и пирамиды власти, столь хрупко балансирующие на своих вершинах, могут быть опрокинуты или перевернуты. Тогда равенство может предстать преимущественно в фигуре, о которой пойдет речь в следующей главе: оно может предстать как утрата.