Очень часто в ходе написания этой книги я встречал людей, которые смешивали мой предмет – равенство – с его противоположностью – неравенством. Это происходило не раз и не два, а снова и снова. «Я с нетерпением жду вашей книги о неравенстве», – говорили они, или: «Вот кое-что для вашего проекта о неравенстве», – когда делились рекомендацией или ссылкой. В Швеции организаторы моей лекции даже изменили ее название с «Размышления об истории равенства» на «Размышления об истории неравенства». Прямо-таки оговорка по Фрейду.

Мы живем в такое время, когда даже шведам трудно представить себе равенство, не говоря уже о том, чтобы реализовать его. Неравенство, напротив, является общепринятой нормой, частью «новой парадигмы», которая преобладает на нашем культурном горизонте, где N-грамма с крутым и грозным уклоном вверх показывает рост частоты употребления этого термина. В последние годы на эту тему появляется огромный массив литературы с показательными названиями и подзаголовками: «Десять тысяч лет неравенства» или «Насилие и история неравенства от каменного века до XXI столетия». Сегодня комментаторы говорят о подъеме «индустрии неравенства» в хорошо финансируемых аналитических центрах и НПО, где политические эксперты с самыми благими намерениями занимаются этой проблемой, выпуская ежегодные «отчеты о неравенстве». К этому их побуждают факты на местах. Не проходит и недели, чтобы не появилось какое-нибудь новое поразительное открытие: неравенство доходов и богатства в США достигло самого высокого уровня за всю историю страны; почти половина мирового богатства принадлежит всего 1% населения планеты; три богатейших человека в Америке владеют большим состоянием, чем 50% беднейшего населения¹.

За такими достойными газетных заголовков откровениями стоят мощные долгосрочные тенденции. Как показали новаторские исследования таких ученых, как французский экономист Тома Пикетти, практически в каждой стране Глобального Севера наблюдается рост неравенства богатства и доходов с конца 1970-х годов – после предшествующего (и, возможно, аномального) сжатия в предыдущие десятилетия. Глобализация также оказала мощное влияние на неравенства разного рода – как внутри стран, так и между ними – причем не всегда это влияние было негативным².

Учитывая выраженность этих тенденций и их заметное присутствие в наших заголовках, неудивительно, что многим было трудно представить себе книгу о равенстве. Признаюсь, что и мне самому представить ее было нелегко. Ведь, как сетует один обозреватель, «мы потеряли ощущение ценности и, возможно, даже смысла наличия [равенства]». Другой настаивает, еще более решительно, что мы столкнулись с «кризисом равенства». Мы все еще можем бросать это слово в качестве лозунга в речах, а философы, вероятно, никогда не устанут размышлять о его значении. Но по мере того, как равенство на практике отрывается от нашего социального и политического опыта, его становится все труднее представить³.

Трудность эта усугубляется тем фактом, что ученые уделяют удивительно мало внимания тому, как идеи равенства понимались в прошлом. Один выдающийся историк политической мысли даже назвал равенство идеей настолько изменчивой и аморфной, что история равенства никогда не будет написана должным образом. Отчасти вследствие этого немногие предпринимали попытки такую историю написать. Несмотря на то что целое поколение (и даже больше) историков мысли посвятило себя изучению истории идей свободы, они склонны относиться к равенству как к его неказистому и никому не нужному близнецу. В результате, как отмечает один авторитетный специалист, «концептуальная история равенства остается практически не написанной», а другой добавляет, что «весь этот вопрос в весьма примечательной степени был предан забвению»⁴.

Есть, конечно, и исключения, а также некоторые еще не завершенные интересные работы, на которые я буду неоднократно обращать внимание в этой книге. Я также буду использовать авторитетную литературу из смежных областей: философии, политики, антропологии и экономики. Но хотя эти исследования, безусловно, полезны, слишком часто в них можно встретить представления о равенстве, обусловленные неверным пониманием того, как эта идея использовалась и какие значения приобретала в прошлом.

Безусловно, специалисты по социальной и культурной истории старательно фиксируют опыт исключенных из социума групп и процессы формирования таких категорий, как гендер, класс, сексуальность и раса. Но чаще всего, когда в этих работах рассматривается само равенство, оно функционирует как некая область на горизонте, туманная и неопределенная. Названия говорят сами за себя: «Борьба за равенство», «Погоня за равенством», «Схватка за равенство». В подобных исследованиях истории общественных движений основное внимание уделяется самому пути, а не пункту назначения, формам неравенства, которые нужно преодолеть, и борьбе, которую нужно выиграть. Сами идеи равенства, как правило, остаются вне поля зрения⁵.

Я говорю «идеи» во множественном числе, потому что их, безусловно, существует целое множество. Само слово «равенство» можно было бы легко перевести во множественное число. Ведь когда люди говорят о равенстве, они неизменно говорят о равенстве чего-то^ и этим чем-то может быть практически все что угодно. Существуют равенства доходов и богатства, результатов и возможностей, целей и средств. Существуют гражданское равенство, социальное равенство, юридическое равенство и равенство прав, а также равенство образования и доступа, благосостояния и благополучия, достоинства и уважения. И это еще не говоря о равенстве мужчин и женщин, или представителей разных этнических групп, или тех, кто решил любить людей того же пола или перейти в другой. Равенство может относиться ко всем этим вещам, а также ко многим другим. В связи с этим возникает вопрос: о каком именно равенстве я говорю? Как однажды заметил лауреат Нобелевской премии по экономике Амартия Сен, перефразируя мысль Аристотеля, когда мы говорим «равенство», мы должны спросить: «Равенство чего?» И, конечно, равенство для кого?⁶

Это важные вопросы, и их нужно иметь в виду, когда мы разбираемся с огромным разнообразием вариантов применения понятия равенства на протяжении веков, а также с многочисленными и постоянными спорами о его значении. Но я намеренно воздерживаюсь от слишком тонкого разбора этого слова в начале этой книги по той простой причине, что люди в прошлом регулярно отказывались углубляться в его смысл – что может как обескураживать, так и заинтересовывать. Как мы увидим, снова и снова люди используют понятие «равенство» с соблазнительной расплывчатостью, жестом указывая на его множественные смыслы и значения, но при этом затушевывая или скрывая связанные с ним противоречия. Это одна из причин, почему равенство столь неуловимо. Она также позволяет объяснить его жизнестойкость и силу. Каждая эпоха конструирует образ равенства по собственному образу и подобию, создавая и переделывая его заново.

Эта книга представляет собой историю некоторых из этих образов, охватывающую значительный объем времени и пространства в интеллектуальном longue duree: Я начну с самой зари человечества, задаваясь вопросом о том, что свидетельства о наших самых ранних предках могут рассказать нам о грядущих представлениях о равенстве, и закончу в настоящем, когда перспективы будущего равенства находятся под большим вопросом. В этом промежутке я рассматриваю широкий круг

«Большая длительность» (франц.’) – подход школы «Анналов» к изучению истории, в рамках которого рассматриваются долгосрочные исторические структуры. персонажей – от охотников и собирателей, патриархов и королей до пророков и мудрецов, философов и революционеров, феминисток и активистов, которые призывали их к ответу Некоторые из этих персонажей будут вам хорошо знакомы, другие – нет, и в этом состоит мой замысел. Ведь главная цель этой книги – посмотреть на привычную идею со стороны и поставить нас, всех людей, лицом к лицу с тем фактом, что равенство старше, пластичнее и неуловимее, чем принято считать, и что наши чувства по отношению к нему более противоречивы, чем мы обычно признаем.

Возьмем для начала широко распространенное предположение, будто равенство – это современная идея, которая была «изобретена» относительно недавно, в XVII и XVIII веках. Например, команда антрополога и археолога, Дэвида Гребера и Дэвида Уэнгроу, в своем недавнем бестселлере «Заря всего. Новая история человечества» с уверенностью утверждает, что до XVII века социальное равенство «просто не существовало как концепции» и что только тогда термины «равенство» и «неравенство» «стали входить в обиход», в основном в результате столкновения европейцев с коренными культурами Нового Света. Другие полагают (и это более общепринятая позиция), что равенство – это изобретение Просвещения или Американской и Французской революций. Американцы, в частности, любят цитировать слова Томаса Джефферсона из Декларации независимости о «самоочевидной» истине, что «все люди созданы равными». Они полагают, что это понятие, безусловно, стало радикально новым и постепенно распространилось по всему миру, пусть даже Джефферсон и другие отцы-основатели не смогли в то время применить его повсеместно⁷.

Однако то, что может показаться поразительным по своей новизне предложением, на самом деле было заезженным клише, общим местом стоической философии и римского права, получившим в конце VI века памятную формулировку в устах папы Григория I Великого. «Omnes homines natura aequales genuit»^ – утверждал Григорий: «Все люди рождаются равными от природы». Подобные строки повторялись на протяжении всего Средневековья, а затем регулярно подкреплялись теоретиками естественного права раннего Нового времени. Если Джефферсон считал равенство всех творений самоочевидной истиной, то во многом потому, что «доказательства» этому приводились неоднократно. Идеи равенства имели долгую и богатую историю до XVII и XVIII веков, и эта глубокая история неизбежно повлияла на их становление в современности, существенным образом сформировав и видоизменив их⁸.

Такова одна из главных тем этой книги, в которой будет сделана попытка прояснить глубокие преемственные связи, формировавшие идеи равенства на протяжении долгого времени и влиявшие на разрывы и разломы между ними. Такая преемственность указывает на другую главную тему книги – постоянное напряжение между различием и одинаковостью в долгой истории равенства. Здесь важно помнить, что человеческое равенство всегда и неизменно «воображаемо». Сказать об этом – не значит предположить, что равенство – это иллюзия или нечто не вполне реальное, хотя на протяжении всей книги мы будем сталкиваться с такого рода утверждениями. Скорее это значит, что равенство является прежде всего отношением, которое мы создаем в своем разуме, чтобы провести сравнение между несхожими вещами. Начиная с отпечатков пальцев и заканчивая чертами лица, люди столь же различны, как их ДНК, столь же различны, как их надежды и мечты. Не существует двух одинаковых людей. Поэтому утверждения о равенстве неизбежно предполагают абстрагирование от общей характеристики (или характеристик). Философы называют эту характеристику «признаком, положенным в основу сравнения», или tertium comparationis – третьим членом сравнения, с которым можно сопоставить два любых объекта, чтобы выявить их общие черты. Число таких признаков обширно: от общей души до общей человечности и общего места рождения, и с течением времени они менялись, отдавая на разных этапах предпочтение религии, разуму, добродетели, полу, расе, возрасту, достоинству, и это лишь некоторые из них. Но для того, чтобы эти точки сравнения приобрели силу, они должны быть приняты членами группы. Только тогда воображаемое равенство становится общей чертой многих умов, частью социального воображаемого, а значит, и общей нормой. Именно так воображаемое равенство становится реальным⁹.

Из этого следует, по крайней мере логически, что равенство абсолютно совместимо с различием и даже предполагает его. Ведь за рамками заявленных членов сравнения – и равных прав или привилегий, которые они предоставляют, – нормой будет разнообразие. У. Э. Б. Дюбуа был как всегда проницателен, когда в 1915 году заметил, что «равенство в политической, промышленной и социальной жизни, которым современные люди должны обладать, чтобы жить, не следует путать с одинаковостью. Напротив… они скорее должны настаивать на своем праве на разнообразие». Равенство, иными словами, – это всегда равенство с определенной перспективы и определенной точки зрения. Это значит, как настаивает один исследователь, что «полное, или абсолютное, равенство – противоречивое понятие». Если бы два человека были равны во всех отношениях, они не были бы равными, они были бы одинаковыми¹⁰.

Сторонники так называемой «политики идентичности» в последние годы вновь применяют эту аргументацию, настаивая на различии равенства. Безусловно, в чем-то они правы. Но если настаивать на этом слишком упорно, то есть риск проигнорировать глубокую историческую связь равенства с единообразием, сходством и одинаковостью. На эту связь указывает само слово, которое в английском языке’ происходит

В английском «равенство» – equality.

от латинского aequalitas, которое, в свою очередь, образовано от глагола aequo/aequare – «делать равным чему-то другому». Латынь предлагает нам различные коннотации, но корневой смысл этого слова вызывает в памяти деятельность, практику выравнивания, как это делается при уравновешивании двух предметов на весах или выравнивании чего-либо, подобно тому, как это делает плотник, выравнивая поверхность рубанком. Выравнивать в последнем смысле – значит стачивать выступающие части и выпрямлять целое так, чтобы все было равномерным, прямым и сглаженным¹¹.

Такое «выравнивание» – повторяющаяся тенденция в истории равенства, равно как и повторяющаяся проблема. Как отмечает один историк, занимавшийся генезисом демократии в эпоху раннего Нового времени, равенство существует в напряжении между двумя полюсами. С одной стороны, оно может означать «равенство индивидов как индивидов, наделенных правами» и отличающихся друг от друга. Но, с другой стороны, оно может обозначать «равенство в смысле одинаковости», в котором гомогенность преобладает над гетерогенностью, а индивидуальное разнообразие стирается¹².

Показательно, что в словарях раннего Нового времени равенство регулярно определялось как «соответствие», «единообразие» или «одинаковая степень достоинства». Равный – это «имеющий то же положение и возраст», – показательно объявлял словарь Ноя Вебстера в 1806 году, толкуя равенство как «одинаковость». В более позднем издании 1828 года уточнялось, что равный – это «тот, кто не уступает и не превосходит другого, имея тот же или близкий возраст, ранг, положение, должность, таланты, достоинства и так далее»¹³.

Такие определения отражают старые представления об обществах, устроенных вертикально, в которых «равными» считались те, кто стоял на одинаковых горизонтальных ступенях достоинства на великой лестнице жизни, что было связано, как отмечал Вебстер в 1861 году, с «равенством дворян одного ранга» или «равенством людей на шкале бытия». Но озабоченность одинаковостью только усилилась с появлением демократии и народовластия, а также из-за сопутствующего им вызова, брошенного обществам, основанным на родовой иерархии. Современники Французской революции особенно сильно беспокоились о социальном выравнивании, поскольку некоторые революционеры пытались навязать его силой. В период после революции такие разноплановые критики, как Алексис де Токвиль, Фридрих Ницше и Карл Маркс, жаловались на уравнительные и гомогенизирующие тенденции как в современной демократии, так и в (вульгарном) социализме¹⁴.

Имя Маркса может показаться неожиданным в этом контексте, поскольку многие сегодня считают, что достижение равенства было главной целью марксизма. Но на самом деле и Маркс, и Фридрих Энгельс были гораздо более критически настроены к равенству и политике эгалитаризма, чем принято считать. Вместе они высмеивали веру в то, что «

равенство есть изначальное намерение, мистическая тенденция, провиденциальная цель» общества. Их критика способствовала формированию политики двух из самых влиятельных читателей, В. И. Ленина и И. В. Сталина, которые из кожи вон лезли, чтобы изобличить «понятие равенства» как «глупейший и вздорный предрассудок». Стремясь, с одной стороны, оградить свой народ от «грубой уравниловки» и «пустословия о равенстве», они, с другой стороны, силой искореняли различия и инакомыслие. Даже председатель Мао Цзэдун был относительно немногословен, когда дело касалось вопросов равенства. В общем, отношение марксизма – 15

к этой идее сложнее, чем принято считать.

Отношение марксизма к равенству удивит большинство читателей, но тот факт, что фашисты в Италии и Германии разработали свой собственный язык равенства, скорее всего, удивит их еще больше. Ловко играя на страхе перед разнообразием и наделяя тревоги о статусе психологической силой, они разработали теории равенства как однородной национальной и расовой «субстанции». «Равенство интересно и ценно с политической точки зрения только до тех пор, пока оно обладает субстанцией, – заявлял коронный нацистский юрист Карл Шмитт, – и по этой причине заключает в себе, по крайней мере, возможность и риск неравенства». Он обстоятельно размышлял над этим вопросом, развернув язвительную критику, по его выражению, либерального и социал-демократического отказа видеть в равенстве то, чем оно на самом деле является: языком власти и социального исключения. Во многом опираясь на его мысли, нацистские юристы разработали консеквенциальную правовую теорию «равенства вида», в полной мере использовав идею Шмитта о том, что «устранение или искоренение неоднородности» является необходимой задачей для достижения реального равенства. Несмотря на то что исследователи редко изучают их или даже признают факт их существования, подобные правые дискурсы равенства вполне живы и продолжают пользоваться значительной популярностью, из-за чего они тем более заслуживают нашего внимания сегодня¹⁶.

Исторические представления о равенстве, возникающие между конкурирующими полюсами различия и одинаковости, помогают нам выявить напряжение, которое сохраняется до сих пор. Они также показывают, в какой степени равенство как идея проходит через фильтр страстей, вызывая сильные и противоречивые эмоции. Призывы к равенству на протяжении веков вдохновляли жажду признания и отличия, эмансипации и расширения прав и возможностей, принятия и принадлежности как к локальным сообществам, так и к человеческому сообществу в целом. Однако эти призывы вели и к мрачным последствиям, стимулируя враждебность и ресентимент, пробуждая в то же время желание доминировать, подавлять и исключать.

Эта плеяда сложных эмоций указывает на третью сквозную тему моей книги: фундаментально амбивалентное отношение человека к равенству как таковому. Проще говоря, мы одновременно хотим и не хотим его. Мы хотим, чтобы с нами обращались справедливо, как с равными, чтобы нас признавали и уважали. Но в то же время мы стремимся к отличию, желаем выделяться. Мы крайне склонны присягать на верность тем, кто отличился наиболее успешно, особенно когда это оборачивается (или кажется, что оборачивается) нам на пользу.

Такая амбивалентность почти наверняка имеет эволюционные корни, как я утверждаю во вступительной главе, и что неоднократно отмечали проницательные мыслители на протяжении веков. Но в последнее время именно психологи и социологи, изучающие статус, сделали больше всего для того, чтобы показать, как эта амбивалентность выглядит на практике, и моя работа опирается на их наблюдения. Статусные иерархии спонтанно формируются в любом месте, где люди собираются в группы. Голодные до признания, мы страстно желаем одобрения и похвалы и возмущаемся, когда нам в них отказывают. Но мы также свободно предоставляем их другим в форме знаков отличия, оказывая им почет и уважение, что способствует нашему социальному взаимодействию. Во всех культурах существуют особые грамматики статуса – правила, которые формируют и направляют сложные нормы, – и ни одна из них не обходится без понятия статуса. И его неравное накопление очень часто отражает и усиливает неравенства более конкретных видов, будь то неравенство власти, богатства или доступа к телам других людей. Самые воукистские[2] академические департаменты, равно как и армия, большие корпорации или страницы в ваших социальных сетях, являются ареной напряженной конкуренции за статус, которая неизбежно затрагивает (и часто подрывает) перспективы равенства для других. Люди – статусные существа par excellence[3]  и этот базовый факт определил то, как они представляли себе равенство на протяжении веков, и способствовал развитию противоречивых чувств по отношению к нему¹⁷.

Благодаря этой мысли можно объяснить четвертую главную тему книги: в истории существует огромное разнообразие применений идей равенства, многие из которых едва ли можно назвать эгалитарными. Сегодня мы склонны думать о равенстве в основном как о «протестном идеале», прерогативе левых политических сил и тех групп, которые находятся в авангарде борьбы за расширение границ равенства во имя справедливости. Безусловно, равенство достаточно часто выступало в этом качестве, о чем подробно рассказывается в этой книге. Но полотно истории шире¹⁸.

Приведенные выше слова папы Григория I являются наглядным примером. Ведь, как и римские юристы, на которых он опирался, Григорий ссылался на равенство в контексте обсуждения рабства – института, который он не собирался оспаривать или менять. В действительности Григорий, будучи папой, сам владел порабощенными людьми, как, к слову, и Томас Джефферсон. На данный момент важно следующее: то, что с современной точки зрения может показаться вопиющим противоречием – все люди созданы равными, но некоторые из них являются рабами, – для папы Григория было вполне логичным утверждением и отправной точкой, которую он использовал для оправдания иерархии и форм доминирования, столь распространенных в мире.

Это лишь один пример из многих, которые помогут прояснить последний аргумент этой книги: некоторые варианты понимания равенства не только согласуются с иерархией и социальным исключением, но и регулярно служат их основой, подкрепляя и усиливая их. Это может показаться парадоксальным, но только из-за путаницы в определении того, чем на самом деле является иерархия. Современные ученые, как правило, мало чем могут помочь в этом вопросе. При своих симпатиях к эгалитаризму они зачастую испытывают дискомфорт при обсуждении этой темы, говоря об иерархии лишь «неохотно и отводя взгляд», как будто это «табу». Когда они все же прибегают к этому термину, то, как правило, используют его в качестве уничижительного, для обозначения чего-то прямо противоположного равенству, как если бы это был простой синоним 19 доминирования или угнетения.

Иерархия, конечно, может быть и такой. Но в своей основе она является, с одной стороны, системой распределения статуса и доступа к ресурсам, будь то пища, секс, деньги или власть, с другой – установлением критериев, по которым это распределение должно происходить. Иерархия – это способ поддержания общественного порядка, и как таковая она чаще всего и с удовольствием прибегает к социальным санкциям и наделяет легитимной властью. Действительно, люди не могут жить без иерархий. Они формируются спонтанно даже в очень маленьких группах и неизбежно усложняются и развиваются по мере расширения этих групп, они помогают нам работать вместе и ладить друг с другом. Иными словами, иерархия – это не то же самое, что доминирование (нелегитимная власть), которое в более явном виде основано на угрозе применения силы. Впрочем, грань между иерархией и доминированием часто бывает тонкой²⁰.

Теперь о притязаниях на равенство регулярно говорят для того, чтобы оспорить или сдержать устоявшуюся иерархию. Но эти притязания неизменно несут в себе собственные иерархические установки – представления о том, кто равен, а кто нет, и каким должно быть справедливое соотношение этих двух категорий. Там, где они успешно реализуются, эти представления санкционируют новые способы осмысления и организации социального порядка, то есть новые способы учреждения иерархии. Начиная с афинской демократии, меритократии XVIII века и заканчивая глобальной политикой XX века, мы можем наблюдать, как это происходило снова и снова.

Мы также увидим, что иерархия, основанная на притязаниях на равенство, как и любая иерархия, может постепенно превратиться в доминирование. Ведь учреждать сообщество равных – значит в то же время указывать на тех, кто не является частью этого сообщества, а значит, равенство, неравенство и социальное исключение всегда переплетены. Исключенные, конечно, всегда были разными, пусть даже некоторые группы, такие как женщины или бедные, исключались с пугающей частотой на протяжении всей истории человечества. Но сам по себе общий акт социального исключения был удивительно последовательным. Люди хорошо умеют изгонять «неравных» из своей среды. В течение длительного времени идеи равенства использовались для укрепления позиций правящих элит так же часто, как для их оспаривания или свержения. Таким образом, они верно служат режимам доминирования.

Каждая из этих пяти основных тем проходит красной нитью через всю мою книгу. Но в отдельных главах они сплетаются вокруг того, что я называю «фигурами», которые воплощают собой то, как равенство воображали и изображали в прошлом. Я использую это слово свободно, как в риторическом смысле «фигуры речи» – то, что древние и ранние христиане называли figume, так и в художественном и литературном смысле «фигуративного» – того, что может быть реалистичным и в то же время метафоричным или в некотором роде стилизованным. «Фигуры» равенства, которые фигурируют в этой книге, – это подборка некоторых из важнейших представлений, которые формировали и придавали контуры абстрактным идеям равенства как в момент их возникновения, так и на протяжении всего их становления²¹.

В каждой главе представлена отдельная фигура – всего я рассматриваю 11, – и книга разворачивается в хронологическом порядке, начиная с доисторических времен и продвигаясь вперед до наших дней. Однако сама расстановка фигур не претендует на абсолютно точную последовательность, хотя я и описываю их в те периоды, когда они приобретали особый резонанс и силу. Так, например, фигура уравнивания представлена в книге в явном виде лишь во времена Французской революции, когда «бритва равенства» (гильотина) была занята уничтожением тех, кто осмелился возвыситься над остальными. Но уравнивание уходит корнями в Древний Израиль и античный мир. Оно ассоциировалось с равенством с самых ранних времен.

Аналогичным образом, хотя я ввожу понятие равенства вместе с фигурой справедливости в том виде, в каком последняя возникла как центральный предмет размышлений в Древней Греции, связь справедливости с равенством уже существовала, и она сохранилась до наших дней. Фигуры не исчезают; каждая из них написана поверх других, словно палимпсест, так что они остаются читаемыми во все времена, если попытаться заглянуть под их поверхность. Фигуры равенства также являются префигурациями, прообразами, задающими формы и очертания, которые будут приняты позже. Любая идея, столь древняя, сложная и, в сущности, спорная, как равенство, могла дойти до нас только таким многослойным и многогранным способом. Для глубокого ее понимания необходимо удерживать в уме как можно больше различных граней и фигур, даже если никогда не удастся увидеть их все сразу.

В первой части я начинаю с фигуры «Разворот», бросающей вызов иерархии доминирования, которая, вероятно, была характерной для жизни наших древнейших предков-гоминидов, как и для социальных систем с высоким уровнем равенства, которые, возможно, преобладали в обществе их преемников – охотников-собирателей – на протяжении десятков тысяч лет. Задаваясь вопросом, что свидетельства о наших самых ранних предках могут рассказать нам о будущих идеях равенства, в следующей главе я противопоставляю фигуру «Разворот» фигуре «Утрата», повествующей о возникновении колоссального неравенства в отношении богатства и власти, которое медленно устанавливалось по мере развития цивилизации. Последние несколько тысяч лет до начала нашей эры были во многих частях земли одним из самых неравных периодов за всю историю человечества, ведь именно тогда появились божественные цари, рабство, патриархат и первоначальный «один процент». По понятным причинам мужчины и женщины скорбели по тому, что они оставили позади, воображая мифическое прошлое, в котором люди были более равны, чем в настоящее время. Но в то же время они открылись притягательности наставников, пророков, аскетов и мудрецов, появившихся в так называемое осевое время в 1-м тыс. до н. э. В этот период зародились первые в мире крупные религиозные традиции, и, что поразительно, в каждой из них были сформулированы версии фигуры, которую я называю «Общность»; эта фигура проповедует единение человечества и осуждает многие проявления неравенства в мире. Породив одни из первых в мире отчетливых представлений о равенстве людей, эти традиции в то же время заложили основу для новых форм социального исключения и разделения.

Таким образом, часть I этой книги охватывает проблемы глобального характера, поскольку идеи равенства уходят корнями практически в каждую культуру. Но хотя равенство ни в коем случае не является исключительно западной ценностью, именно на Западе оно было политизировано и эксплуатировано таким образом, что в конечном счете оказало чрезмерное влияние на весь мир. Иногда это приводило к позитивным последствиям, но чаще – к негативным.

В части II я рассматриваю четыре фигуры – «Справедливость», «Восстановление», «Братство» и «Уравнивание», которые очерчивают влиятельные идеи равенства, возникшие в классической Античности, западном христианстве, европейском и американском Просвещении, а также в ходе Американской, Французской и Гаитянской революций. Именно в конце этого периода, в долгом XVII веке, мы наблюдаем, во-первых, «повторное изобретение» равенства, вдохновленное выборкой из античных, христианских и просвещенческих источников, а во-вторых, первые проявления грядущей мощной веры в то, что равенство – это последний рубеж человечества. В определенной степени это повторное изобретение предполагало творческое взаимодействие с христианской фигурой восстановления, которая долгое время представляла равенство как естественное и предначертанное состояние людей. Христиане веками рассуждали о возможности возвращения равенства, но в XVIII веке высвободилась совершенно новая энергия, заставившая мужчин и женщин усомниться в своем месте в господствующих иерархиях человечества и бросить им открытый вызов, совершая кровавые революции. Однако в то же самое время акторы в Европе и Соединенных Штатах использовали новые идеи эпохи в привычных и проверенных целях, прибегая к новым утверждениям о равенстве для построения новых форм иерархии и новых оправданий социального исключения. Более того, они делали это накануне того, как Европа обособилась от большей части мира и принялась его завоевывать, в результате чего львиная доля земного шара перешла в неравный статус. На формирующейся эпистемологической карте Запада равенство было огорожено и оцеплено как в пространстве, так и во времени.

Если в части II я предостерегаю от того, чтобы рассматривать историю равенства как триумфальное шествие прогресса, и вместо этого открываю новые ракурсы для взгляда на сложное прошлое равенства, то в части III я открываю новые ракурсы для взгляда на его настоящее. Я ввожу четыре фигуры, которые изначально возникли на Глобальном Севере, но со временем оказали значительное влияние на многие страны мира. Первая фигура – «Иллюзия» – рассказывает удивительную историю о том, как Маркс и Энгельс представили равенство именно в таком свете – как иллюзию, борясь с утопической и в конечном счете мистификационной хваткой эгалитарных понятий, возникших после Французской революции благодаря их коллегам-социалистам, демократам и либералам. Вторая фигура – «Господство» – обрамляет не менее удивительную историю о том, как правые силы ответили на новые доктрины равенства своими собственными. Теоретики фашистской Италии и Германии обнажили уродливые механизмы власти, которые те, кто использует язык равенства, часто скрывают от самих себя. Фашисты же, открыто взяв эти механизмы на вооружение, сгенерировали взрывоопасные теории, играющие на тревогах о статусе: они выступали с популистскими призывами к такому равенству людей, которое требовало не только социального исключения и подавления других, но и их полного истребления.

Язык равенства как доминирования в последнее время всплыл вновь, но язык равенства в фигуре «Баланс» никогда не исчезал. В предпоследней главе я исследую варианты понимания суверенного равенства и мирового порядка, которые сформировались в XX веке на Глобальном Севере и, в свою очередь, были оспорены антиколониальными активистами на Глобальном Юге. Синтезируя эгалитарные течения в своих собственных традициях с идеями, воспринятыми от колонизаторов, эти активисты способствовали «глобализации равенства» как открыто заявленной цели политики, экономики и общества. Но хотя страны Глобального Севера добились значительного социального и экономического сжатия на протяжении большей части XX века, их политика привела к разрыву с остальным миром, и этот разрыв их эгалитарные языки оказались неспособны скрыть. То, что многие экономисты сегодня описывают как Великое сжатие (англ. Great Compression) – сокращение неравенства в богатстве и доходах примерно с 1914 по 1970 год, – в большинстве стран мира переживалось как продолжение Великого отжима (англ. Great Squeeze).

В конце книги я рассматриваю фигуру «Мечта», идею о том, что процесс обретения человечеством равенства и ход истории совпадают, и прослеживаю, как Мартин Лютер Кинг – младший использовал понятие равенства в рамках движения за гражданские права и как впоследствии это понятие было переосмыслено в феминизме второй волны, в движении Black Power и в политике идентичности. Здесь имеет место давнее напряжение между различием и одинаковостью, которое снова вырывается на поверхность, обнажая в Соединенных Штатах и во всем мире линии разлома, которые только усугубились в результате шокирующего возвращения неравенства доходов и богатства в последние несколько десятилетий. В Заключении я пытаюсь подвести итоги нашего сегодняшнего дня в свете прошлого, рассуждая о перспективах равенства будущего.

Представляя эти 11 фигур, я не претендую на полноту. На небе и на земле существует гораздо больше фигур равенства, чем можно осмыслить в рамках одной истории. Вместо того чтобы предпринимать донкихотскую попытку написать полную и целостную историю равенства (как будто такое вообще возможно), я предлагаю ряд показательных случаев и итераций на протяжении интеллектуального longue duree. Моим выбором руководит определенная логика, как я и пытался объяснить, но я неизбежно выбирал темы в соответствии с собственными пристрастиями и областями компетенции, а также в соответствии с заявленной целью – представить равенство в новом и непривычном свете, сделав странным то, что кажется знакомым.

«Черная сила», «Черная власть» или «Власть черных» (англ.).

Как следствие, я уделяю меньше внимания темам, которые уже получили значительное освещение в других работах: например, эмансипации рабов во время Гражданской войны, генезису и триумфам феминизма первой волны, эгалитарной политике государства всеобщего благосостояния, истории утопического мышления или истории прав человека. Кроме того, многое я затрагиваю лишь отрывочно или вовсе опускаю – например, глобальное восприятие социализма, уравнивание в Китае Мао или Камбодже Пол Пота, а также идеи равенства, разработанные за пределами Запада в период с осевого времени и до XX века. Однако, несмотря на лакуны – которые я признаю, – эта книга предлагает историю идей равенства, которая, как я надеюсь, подтолкнет читателя к размышлениям за их пределами и породит новую рефлексию и новые образы в будущем.

Дело в том, что в последнее время мы явно утратили способность представлять себе совместное равенство. Возобновившаяся острота неравенства в наше время настолько сильна, что может ослепить нас и не позволить разглядеть один факт: еще совсем недавно многие полагали, что мир неуклонно движется вперед в направлении все большего равенства для всех. Некоторые оптимисты продолжают лелеять эту надежду и обращаются к прошлому, чтобы подкрепить ее. Тома Пикетти, к примеру, в своей последней книге «Краткая история равенства» утверждает, что «в истории человечества… давно существует долгосрочное движение к социальному, экономическому и политическому равноправию». В этой книге я придерживаюсь менее оптимистичной точки зрения и обращаю все свое внимание на то, каким образом наш текущий исторический момент подрывает телеологические предпосылки, существующие с XVIII века. То, что некогда виделось нам пунктом назначения на горизонте, теперь, возможно, оказывается миражом. Впрочем, нам проще рассматривать равенство не в качестве естественной цели, но в качестве контингентного исторического творения, которым оно и является²².

Словом, кризис текущего момента – это вместе с тем и возможность пересмотреть старые предположения, раскопать утраченные ресурсы и в этом мрачном свете нашей эпохи окинуть взглядом идею, которую, как нам казалось, мы хорошо понимали. В тот момент истории, когда многим трудно представить себе равенство, мы можем хотя бы обратиться к прошлому, чтобы представить себе его более четко. Изучая историю воображаемого равенства, мы можем начать воображать его заново.