В начале XXI века можно было предполагать, а в некоторых случаях даже утверждать, что мир неуклонно движется в сторону все большего равенства. С другой стороны, верно и то, что люди не всегда вели себя разумно. Но когда они начинают вести себя разумно, уверяли философы, им приходится признать, что равенство в развитии человечества является единственным логичным результатом – «самоочевидным», как говорил философ и исследователь конституции Рональд Дворкин в 1978 году. Продвинутая политическая мысль, заключил он в более поздней работе, достигла своего рода эгалитарного «плато», высоты, с которой отныне должны вестись все этические дискуссии. Канадский философ Уилл Кимлика присоединился к этому мнению, заметив, что «все правдоподобные политические теории исходят из одной и той же конечной ценности – равенства». Казалось, в наши дни все являются сторонниками эгалитаризма. Философы порой спорили о средствах достижения равенства или о том, к какому типу равенства мы должны стремиться, но они, как правило, не ставили под сомнение саму цель. Как выразился один исследователь в своем предисловии к важной антологии текстов о равенстве, впервые опубликованной в 1997 году: «Один из основных постулатов почти всей современной этической и политической теории заключается в том, что люди по сути своей равны, они обладают равной ценностью, и этот идеал равенства должен отражаться в экономических, социальных и политических структурах общества»¹.

С высот эгалитарного плато было достаточно легко сделать вывод о существовании «внутренней логики», присущей не только идее равенства, но и самому процессу современности. Медленно развиваясь с течением времени, эта идея всегда была смутной, но удивительно податливой. В какой-то степени она была естественной наследницей теорий модернизации 1950-х годов, и в руках неолибералов 1980-х и 1990-х годов она функционировала именно в таком качестве. Но у этой идеи были и более глубокие корни, уходящие в XVIII век к первым теориям «каскада», согласно которым равенство, подобно воде, стекающей по камням, должно постепенно наполнять все увеличивающийся в размерах бассейн, который однажды охватит всю поверхность земли. Однажды.

В начале XXI века, благодаря появлению в распоряжении экономистов достоверных данных, стало возможным приводить факты, подтверждающие это убеждение. Можно было показать, что глобальное неравенство богатства и доходов сокращается, поскольку экономическое развитие Китая и «азиатских тигров» вывело десятки, а в конечном счете и сотни миллионов мужчин и женщин из состояния крайней бедности и приблизило их к среднему мировому уровню. Это развитие было ускорено распадом Советского Союза и крахом маоистских экспериментов по социальному уравниванию. Зачем государствам уравнивать народ в бедности, если они могут поднять уровень благосостояния и приблизить своих граждан к процветанию? Либеральные интернационалисты ликовали. Вслед за публичным интеллектуалом Фрэнсисом Фукуямой они верили, что «конец истории» уже на горизонте и что именно «марш равенства» приведет нас к тому дню, когда политическая эволюция завершится либеральной демократией для всех².

Но не только бывшие «воины холодной войны», а также старые и новые либералы были уверены, что равенство продвигается вперед по своей собственной внутренней логике. Многие представители маргинальных групп, создававшие идентичности для политики идентичности, считали, что они работают над расширением перспективы равенства, которая долгое время была усечена многочисленными социальными исключениями, а теперь должна была приспособиться к многочисленным различиям, от которых она ранее отказывалась. Эта перспектива будет полностью достигнута только в будущем, но движение к ней можно оценить по прошлому. Исследователи подробно описывали хронику исторической борьбы угнетенных в их стремлении жить на равных, и слово «борьба» (англ, struggle) имеет здесь решающее значение. В сочетании с понятием «равенство» оно фигурирует в сотнях заголовках книг, написанных с 1990-х годов, и указывает, с одной стороны, на цель, виднеющуюся на горизонте, а с другой – на трудный путь, который необходимо пройти.

Рассмотрим лишь некоторые из них. Это работа «Борьба за равенство темнокожих» (англ. The Struggle for Black Equality) и серия «Гражданские права и борьба за равенство темнокожих в XX веке» (англ. Civil Rights and the Struggle for Black Equality in the Twentieth Century), насчитывающая 28 книг. Работа «Борьба женщин за равенство. Первая фаза, 1828–1876 гг.» (англ. Women s Struggle for Equality: The First Phase, 1828–1876), а также все книги этой серии, описывающие последующие фазы. «Америка геев. Борьба за равенство» (англ. Gay America: The Struggle for Equality) и «Опасные связи. Черные, геи и борьба за равенство» (англ. Dangerous Eiaisons: Blacks, Gays and the Struggle for Equality). Книга «Афро-кубинская борьба за равенство. Наша законная доля» (англ. The Afro-Cuban Struggle for Equality: Our Rightful Share), которую можно читать как часть более общего направления исследований, включающего в себя также работу «К свободной земле. Долгая борьба за расовое равенство в Америке» (англ. Toward Freedom Eand: The Fong Struggle for Racial Equality in America). В серии «Дискриминация» (англ. Discrimination Series), вышедшей в 1990-х годах, есть книга «Борьба коренных американцев за равенство» (англ. Native Americans Struggle for Equality), а также аналогичные тома, посвященные американцам китайского происхождения, американцам японского происхождения, американцам испаноязычного происхождения, американцам еврейского происхождения и многим другим³.

Написанные на английском языке и чаще всего американскими авторами, эти работы отражают в первую очередь американские проблемы. Но тема, которой они посвящены, не ограничивается Соединенными Штатами и не привязана к английскому языку. Обратим внимание на книгу «Справедливость для всех. Артур Часкалсон и борьба за равенство в Южной Африке» (англ. Justice for All: Arthur Chaskalson and the Struggle for Equality in South Africa), а также «Борьба за равенство. Мусульмане Индии и переосмысление опыта ОПА» (англ. The Struggle for Equality: India’s Muslims and Rethinking the UPA Experience) или «La Florida del Inca. Борьба за социальное равенство в колониальной Латинской Америке» (англ. La Florida del Inca: The Struggle for Social Equality in Colonial Eatin America). Также стоит отметить книги «Канадские женщины и борьба за равенство» (англ. Canadian Women and the Struggle for Equality), «Борьба за равенство. Городские работницы в догосударственном израильском обществе» (англ. The Struggle for Equality: Urban Women Workers in Prestate Israeli Society), «Темнокожие француженки и борьба за равенство, 1848–2016» (англ. Black French Women and the Struggle for Equality, 1848–2016) и «Христиане против мусульман в современном Египте. Столетняя борьба за равенство коптов» (англ. Christians Versus Muslims in Modern Egypt: The Century-Long Struggle for Coptic Equality). В общем, прочитав их, можно без труда изучить, как борьба за равенство проходит в разных уголках мира.

Это не значит, что я хочу приуменьшить серьезность рассказанных в них историй, пусть я и с иронией отношусь к отсутствию у их издателей креативности, когда дело касается выбора названий. Но сами эти названия очень показательны: в них проявляется общее ощущение, что мир движется к той цели, на которую направлена вся эта задокументированная борьба. Эти книги – истории «движений» в двух смыслах этого слова. С одной стороны, речь в них идет о протестных движениях прошлого, а также об отдельных людях и группах, которые их возглавляли. С другой стороны, в них описывается общее движение истории к равенству. Независимо от того, насколько хорошо была выполнена научная работа – а очень часто она была высочайшего уровня, – в этих книгах сохраняется определенная телеология: прошлое исследуется для выявления признаков прогресса в достижении конкретной цели, даже если скорость этого прогресса признавалась, как это часто бывало, недостаточной.

Общие рамки борьбы за равенство и логика, которая, по-видимому, направляла ее, оказались удивительно податливыми. И не только в научной среде. Ведь те же самые рамки, что и в исторических исследованиях, распространялись и на современную политику, где все больше групп выходили в публичную сферу, требуя признания себя равными. Их требование отражало представления о реальности, которым реальность еще не соответствовала. Однако благодаря множеству голосов, высказывающих это требование, надежда продолжала жить – надежда, что в результате упорной борьбы равенство появится на горизонте. История была на стороне равенства. Все будут равны. Однажды. Мечта о равенстве, унаследованная от 1960-х годов, теперь была переосмыслена в соответствии с растущими требованиями принципов разнообразия и различия. Президент Билл Клинтон неоднократно говорил о необходимости быть на «правильной стороне истории». Нечто подобное в контексте «борьбы за равенство» и равноправия для всех говорила и некогда первая леди, а затем государственный секретарь США Хиллари Родэм Клинтон. Присоединился к ним и президент Барак Обама; его избрание многим показалось знаком того, что история движется в правильном направлении. Он дерзнул позаимствовать непосредственно у доктора Кинга еще одну фразу и за время пребывания в должности 33 раза в официальных речах ссылался на «нравственную дугу универсума» и ее изгиб в сторону справедливости. Как он отметил в своей второй инаугурационной речи в 2013 году, равенство определяет и борьбу, и ее траекторию:

Мы, народ, заявляем сегодня, что самая очевидная из истин – что все мы созданы равными – это путеводная звезда, которая ведет нас до сих пор; так же как она вела наших предков через Сенека-Фоллс, Сельму и Стоунволл; так же как она вела всех тех мужчин и женщин, воспетых и невоспетых, которые оставили свои следы на этой великой Аллее, чтобы услышать, как проповедник говорит, что мы не можем идти в одиночку; услышать, как Король провозглашает, что наша личная свобода неразрывно связана со свободой каждой души на земле.

Равенство оставалось и путеводной звездой человечества, и его землей обетованной. Мы шли к нему вместе⁴.

Кто станет отрицать, что прогресс был достигнут? Мишель Обама привлекла внимание к этому факту, когда с почтением и изумлением заметила, что, будучи первой леди, она живет в «доме, который был построен рабами». В период с 1960 по 2011 год уровень бедности среди темнокожих сократился почти вдвое, а ожидаемая продолжительность жизни и уровень образования темнокожих значительно повысились. Тем, кто интересовался этими проблемами, были заметны и другие признаки прогресса. Если в 1900 году женщины могли голосовать только в одной стране на планете (Новой Зеландии), то к началу XXI века они получили это право во всех странах, где голосовали мужчины, за единственным исключением – Ватиканом. На протяжении большей части XX века доля женщин на глобальном рынке труда увеличивалась, а с 1960-х годов расширялось их присутствие в таких важных секторах, как образование, СМИ, государственное управление и спорт. Успехи были настолько значительными, что один из современных исследователей неравенства заявил: «Для достижения гендерного равенства [теперь] необходимо сосредоточиться на мальчиках, а не на девочках»⁵.

Социологам также удалось собрать данные о постепенном распространении «либеральных ценностей» в мире, судя по которым, можно говорить о снижении уровня расовых и этнических предрассудков в период с 1950 года, а также о постепенном свертывании официальной политики узаконенной дискриминации и сегрегации. Похоже, что к концу века во многих странах наблюдалось все меньше расистских, женоненавистнических и гомофобных высказываний в общественном дискурсе, а число сторонников мнения о том, что люди разных рас, этнических групп и религий должны быть наделены равными правами, росло. Тем временем темпы декриминализации гомосексуальности, продолжавшейся на протяжении большей части XX века, нарастали, резко увеличившись после 1970 года. Это свидетельствует о повышении уровня толерантности. Особенно на Глобальном Севере, где поддержка однополых браков резко возросла, что также оказало свое влияние на изгиб нравственной дуги универсума. Правоведы с уверенностью объявили, что равенство лесбиянок и геев «неизбежно». Сегодня то же самое говорят некоторые защитники интересов транс-людей, которые приводят соответствующие аргументы в пользу однополых браков. В ряде стран эти прогнозы сбылись. Словом, подобно тому, как Великое сжатие подтвердило сформулированные в 1950-х годах взгляды на перспективы распространения материального равенства, более поздние достижения, касающиеся гражданского, социального и политического статуса людей, подкрепили наши смелые надежды⁶.

Однако на пути к равенству произошла забавная вещь, и именно конец Великого сжатия стал завязкой этой «шутки». Продолжавшееся десятилетиями сокращение неравенства в доходах и богатстве на Глобальном Севере начало замедляться в 1970-х годах, а к 1980-м наметился обратный процесс. Он набирал силу в последующие десятилетия, когда наблюдалось возвращение неравенства в доходах и богатстве, прежде всего в Соединенных Штатах. В итоге это неравенство достигло уровня, невиданного с кануна Первой мировой войны.

В то время не было недостатка в критиках, протестовавших против политики, которая привела к подобному развороту, а именно к свертыванию программ социального обеспечения и трансфертных платежей, дерегулированию и изменениям в налоговой и торговой политике, атаке на профсоюзы и на охрану труда. Однако истинные исторические масштабы и совокупные последствия стали полностью очевидны лишь позднее, когда экономисты и историки экономики проанализировали данные, прояснившие новые тенденции. Негативные последствия финансового кризиса 2007–2008 годов и возникновение в 2011 году Occupy Wall Street, движения, ставшего реакцией на этот кризис, заставили всех сфокусировать внимание на этой проблеме.

Именно в том году лауреат Нобелевской премии экономист Джозеф Стиглиц популяризировал уничижительный термин «один процент». В провокационно озаглавленной статье в Vanity Fair «У 1%, из-за 1%, для 1%» (англ. «Of the 1%, by the 1%, for the 1%»[33]) он привлек внимание общественности к массовому и растущему неравенству, которое деформирует американское общество «всеми мыслимыми способами». В следующем году Стиглиц подробно описал эти деформации в своем бестселлере «Цена неравенства. Как современное разделенное общество ставит под угрозу наше будущее», где доказывал, что резкое разделение страны – при котором 1% самых богатых владеет 40% богатства страны и получает почти 25% от суммы ее доходов – не только наносит вред благополучию и возможностям других американцев, но и угрожает будущему экономическому росту и даже самому существованию демократии⁷.

В своей книге Стиглиц использовал данные, собранные множеством экспертов и историков экономики, и один из них, французский экономист Тома Пикетти, опубликовал свой собственный увесистый том, который быстро и неожиданно стал мировым бестселлером, – «Капитал в XXI веке». Французское издание вышло в 2013-м – в том самом году, когда Обама красноречиво высказался о путеводной звезде равенства в своей второй инаугурационной речи. Пикетти же видел на горизонте нечто иное. В его книге, объединившей многолетние исследования, подробно описаны долгосрочные тенденции в паттернах неравенства доходов и богатства, которые придают настоящему исторический рельеф. Если рассматривать это настоящее в контексте двух предыдущих столетий, то новости оказываются не очень хорошими. Хотя в своем исследовании Пикетти подчеркнул историческое значение Великого сжатия, благодаря которому произошло успешное сокращение неравенства на Глобальном Севере, он также подробно описал предшествовавший ему долгосрочный и устойчивый рост неравенства, продемонстрировав при этом, что эта тенденция возобновилась с новой силой и желанием мести. Детали его общего вывода – в частности, о том, что неравенство будет неумолимо расти, если оставить его на произвол судьбы, поскольку уровень доходности капитала (г) опережает темпы экономического роста (g), – вызвали споры и разногласия. Но подобные дискуссии не умаляют эффекта от представленных им доказательств того, насколько сильно выросло неравенство с 1980-х годов. Не ослабляют они также и его подкрепленное историческими фактами утверждение о том, что в отсутствие активных мер противодействия неравенству его уровень, скорее всего, будет расти и дальше⁸.

Работа Пикетти была вскоре переведена на английский и множество других языков и обсуждалась по всему миру, а содержащиеся в ней идеи захватили воображение общества. Уже к концу 2013 года Обама обозначил неравенство как «определяющий вызов нашего времени», и ученые поспешили ответить на этот вызов шквалом новых трудов и исследований. Экономисты, социологи, историки и другие ученые-гуманитарии занялись изучением неравенства в настоящем и прошлом. Неправительственные организации выступали с программными документами, аналитические центры изучали данные, а журналисты по всему миру выносили тему неравенства в заголовки своих статей. Даже представители одного процента обратили на это внимание. Будучи, как и все, обеспокоенными будущим своих инвестиций и перспективами социальной стабильности, они подняли вопрос о неравенстве на Всемирном экономическом форуме в Давосе и других встречах элит⁹.

Вскоре горизонт равенства начал исчезать из поля зрения общественности, а на смену ему пришло то, что британский социолог Майк Сэвидж метко назвал новой «парадигмой неравенства», которая фокусирует внимание на неравенствах любого рода. От вопиющего разрыва в богатстве и доходах между богатыми и бедными, севером и югом, настоящим или прошлым до множественных последствий изменения климата или пандемий, сохраняющегося влияния колониализма и рабства, до огромных различий в уровне образования, жизненных возможностях и состоянии здоровья, которые обусловлены этнической принадлежностью, полом или местом рождения. Тема эта столь же обширна, как и неравенство, разделяющее людей во всем мире¹⁰.

Новая парадигма неравенства возникла благодаря все большему осознанию экономического неравенства, но ее усилили и укрепили политические и культурные события. Глобальное возрождение правого популизма с 2016 года, когда случились брексит и избрание Дональда Трампа, пролило новый суровый свет на расколы, разделяющие общества по всему миру.

Группы, которые были ущемлены – или утверждали, что были ущемлены, – эгалитарными стремлениями других, составили существенную часть электората тех, кто способствовал этому возрождению. Так называемая «кривая слона», впервые представленная экономистами Бранко Милановичем и Кристофом Лакнером в 2013 году, помогает понять смысл этого явления. График, отображающий процентиль распределения доходов в мире по отношению к кумулятивному проценту прироста реального дохода с течением времени, принимает форму тела слона: длинный тонкий хвост поднимается к высоко расположенным спине и голове, а затем устремляется вниз, как тянущийся к земле хобот со слегка приподнятым кончиком. График демонстрирует крайности глобального развития: в беднейших регионах мира наблюдался очень низкий рост, а среди богатейшего одного процента – рост феноменальный. Но более выразительные данные можно найти на спине и кончике уха, а также на отвесной части туловища. Они отражают рост таких стран, как Китай, Индия, Индонезия, Таиланд и Вьетнам, чьи стремительно развивающиеся экономики выталкивали граждан из состояния бедности в глобальный средний класс (из-за чего снижалось и глобальное неравенство), в то время как сравнительно более обеспеченные рабочие и нижний средний классы на глобальном Севере почти не испытывали роста.

Многие утверждали, что в этом кроется объяснение симпатий к популизму. Грандиозный экономический рост, вызванный дерегулированием, глобализацией и демонтажем государств всеобщего благосостояния, возможно, и был полезен для глобального равенства, но он мало чем помог сравнительно благополучным рабочим классам на Глобальном Севере. Последние обнаружили, что их заработку угрожает конкуренция со стороны рабочих за рубежом и со стороны иммигрантов внутри страны, ведь она ослабляет их позиции в собственных обществах, где заработная плата не растет или в реальном выражении падает, что подрывает их статус по отношению к своим согражданам, а также их привилегированность по отношению к большей части остального мира¹¹.

«Кривая слона». Приводится с разрешения Бранко Милановича

Временами эти рабочие негодовали по поводу богатых элит в их собственных обществах, которые наживаются на плодах глобального роста. Но в целом популисты-плутократы и их состоятельные спонсоры оказались удивительно искусны в перенаправлении этого недовольства на иммигрантов и маргинальные группы в своих собственных обществах, которые сами так долго боролись за толику равенства.

Стало ясно, что предпосылки «обратной реакции» формировались годами, и сама эта реакция была направлена на сосредоточенных в СМИ и университетах феминисток и сторонников политики идентичности, которых удобно было выставлять в качестве другого вида элиты. Слишком часто они подыгрывали, а их тонко завуалированное презрение и снисходительное отношение к «нелюдям», сторонникам брексита и (белым) «отбросам» (какое ужасное слово) с легкостью использовались против них самих. В разных случаях «нелюдей» называли по-разному, но сами они знали, кто является их «врагами». Они радушно принимали тех, кто обещал относиться к ним как к друзьям – с долей уважения. Чуть-чуть признания и уважения, иными словами, статус – это то, чего хочет большинство человеческих существ. Чуть-чуть – уже достаточно, а популисты дают стабильный поток и того и другого, хотя бы на словах¹².

Их «враги», конечно, давно просили о том же самом – о достоинстве и признании в качестве равных, хотя их базовые требования, конечно, были значительно скромнее: чтобы их не лапали на работе, не избивали дома и не насиловали на улицах, чтобы их не убивали удушающими приемами и не стреляли, когда они поднимают руки над головой. Женщины, выступившие в рамках #MeToo и родственных ему движений по всему миру, и миллионы мирных демонстрантов, подтвердивших простую истину о том, что черные жизни имеют значение (Black Lives Matter), пролили не меньше света, чем возродившиеся популисты, на неравенство власти и привилегий, которое скрывается у всех на виду. Им было до боли ясно, что борьба еще далека от завершения. Некоторые, оглядываясь назад, задавались вопросом, не отвлек нас ли поворот к идентичности от экономических сил, питающих социальное исключение. Другие отвечали им, что эти вещи всегда были единым целым. Неравенство «интерсекционально» в своих связях и «висцерально» в том, как оно переживается в телах угнетенных из-за их цвета кожи, класса, гендера или пола. Поэтому борьба с неравенством должна вестись на нескольких фронтах, где невыгодное положение и дискриминация совпадают¹³.

Под перекрестным огнем этих дебатов оказались не только конкурирующие претензии на статус, но и конкурирующие концепции равенства как такового, и это, с одной стороны, свидетельствует о том, что старые расклады сохраняются, а с другой – сигнализирует о возникновении новых вызовов. В левом крыле сама неуловимость равенства как различия заставила некоторых говорить о равенстве в других терминах. Хотя они решительно отрицают генетическое обоснование жизненных перспектив, их критики тем не менее регулярно утверждают, что происхождение детерминирует возможности в жизни крайне неравными способами вследствие унаследованных привилегий и структурной дискриминации. Согласно этой точке зрения, гетеросексуальные белые мужчины и в меньшей степени белые женщины рассматриваются как бенефициары щедрот прошлого, в то время как женщины, коренные народы, цветные народы, представители сексуальных меньшинств и другие ущемленные группы сдерживаются тяжестью этого прошлого. Критики утверждают, что говорить о «равенстве» в таких случаях неуместно. Поэтому в последние годы в лексиконе левых «равенство» (equality) постепенно уступило место «справедливости» (equity). Как откровенно выразился сотрудник по вопросам социального разнообразия в одном из колледжей Лиги плюща на заседании, посвященном найму преподавателей: «Сейчас мы определенно живем в культуре справедливости, а не равенства, и это хорошо». Он добавил, что «мир людей богат и разнообразен, но не равен». Довольно прямолинейный посыл заключался в том, что к оценке кандидатов следует подходить по-разному¹⁴.

В получившем широкое распространение анимационном ролике, озвученном кандидатом в вице-президенты США Камалой Харрис в 2020 году, выражена аналогичная мысль. В нем две фигуры – белая и черная – пытаются забраться на гору с помощью веревок одной длины, однако черная фигура изначально находится ниже белой и не может дотянуться до своей веревки. «Равенство предполагает, что все должны получать одно и то же», – комментирует закадровый голос Харрис в манере, которую американские политики обычно используют в разговоре с «народом». Но «проблема в том, что не все начинают с одного и того же места». В ролике объясняется, что, если некоторые начинают из менее выгодного положения, но получают столько же, сколько все остальные, они все равно будут отставать. Это и есть равенство (equality). Справедливость (equity) же, напротив, заключается в том, чтобы «предоставить каждому ресурсы и поддержку, необходимые для того, чтобы быть в равных условиях со всеми». Далее в этом небольшом мультфильме показано, как земля поднимается – в буквальном смысле выравнивается, – чтобы черная фигура смогла ухватиться за веревку и взобраться на вершину. Конечная цель, как мы узнаем, состоит в том, чтобы «все [были] в равных условиях и могли соревноваться на равных условиях». «Справедливое отношение подразумевает, что все мы оказываемся в одной отправной точке»¹⁵.

В некоторых отношениях язык справедливости – это лишь новый вариант логики позитивных действий и давней социалистической веры в то, что распределение ресурсов должно адаптироваться к различиям в потребностях, чтобы обеспечить более равные результаты. Но этот ролик вводит в заблуждение, поскольку подразумевает, что конкуренция на равных условиях приведет людей к равному положению, чего никогда не происходит. В этом, как мы могли убедиться, и заключался весь смысл меритократических притязаний на равенство, выдвинутых в XVIII веке, – создать механизм для выявления новой элиты, отличающейся трудолюбием, талантом и интеллектом, чтобы заменить элиту старую, опирающуюся на патронаж, кастовость и аристократическую кровь.

Стоит отметить, что язык справедливости будто игнорирует один неудобный и спорный момент: чтобы сделать людей равными в долгосрочной перспективе, в ближайшем будущем с ними придется обращаться неравно (справедливо). Все объясняет этимология этого слова. Исторически «справедливость» (aequitas) означала ту отрасль юриспруденции, которая имеет дело с исключениями из закона или дополнениями к нему, которые служат обеспечению справедливости. В течение долгого времени оно также использовалось для обозначения акционерной стоимости, то есть количества акций[34], которыми вы владеете в компании. В современном употреблении эти два значения объединены: делая исключения из закона и тем самым на какое-то время поступая с людьми неравноправно, власть стремится исправить допущенную в прошлом несправедливость и предоставить определенным группам большую «долю акций»¹⁶.

В этой точке зрения, безусловно, есть своя логика, так же как и в выплате репараций за рабство и за другие отвратительные проявления несправедливости, имевшие место в истории. Но никого не должно удивлять, что те, кто не является бенефициаром особого внимания со стороны общества, особенно белый рабочий класс, часто воспринимают разговоры о справедливости с большим подозрением. Для них это тонко завуалированное кодовое слово политики идентичности, и – как искусно доказывают лидеры-популисты – еще один пример того, что в системе все «подтасовано». Они сетуют на то, что меритократия – это фикция, и негодуют из-за привилегий и преференций, предоставляемых в университетах, корпорациях и правительственных учреждениях тем, кто якобы ущемлен. Очень часто такую реакцию популистов принимают за простой предрассудок, что, возможно, правомерно. Но сколько бы ни оспаривали обоснованность недовольства, ссылаясь на соображения справедливости, трудно отрицать наличие самого чувства недовольства. Это чувство оказалось взрывоопасным.

Равенство всегда связано с чувствами, страстями и эмоциями. Оно также связано со статусом и властью, а очень часто – с господством и исключением. Эта динамика с самого начала была тенью равенства, но наиболее отчетливо она проявилась в первой половине XX века среди идеологов крайне правых. Сегодня она снова на виду у их поклонников и наследников из числа новых правых и альтернативных правых, которые намеренно возвращаются к тому периоду, чтобы извлечь из него интеллектуальные ресурсы. Неудивительно, что они регулярно и с агрессией выступают «против равенства» и против мечты о его распространении на всех без исключения¹⁷.

Британский альтернативный правый философ Ник Ланд показателен в этом отношении, хотя, возможно, более любопытен, чем большинство других. «Назвать веру в субстанциальное равенство людей суеверием – значит оскорбить суеверие, – пишет он. – Вера в лепреконов, вероятно, необоснованна, но, по крайней мере, человек, придерживающийся такой веры, не проводит ежедневно по многу часов, наблюдая за тем, как они не существуют. Человеческое неравенство, напротив, во всем своем изобильном многообразии постоянно находится на виду». Далее Ланд перечисляет множество проявлений различий между людьми, и, подобно другим современным новым правым, он полностью готов прибегнуть к расовым и генетическим объяснениям, чтобы описать эти различия. «Люди не равны, – заключает он, – они не развиваются равным образом, их цели и достижения не равны, и ничто не может сделать их равными»¹⁸.

Если довод Ланда заключается в том, что не существует двух одинаковых людей, то кто может с этим не согласиться? Определенно с этим не будут спорить те, кто настаивает на необходимости уважать разнообразие, идентичность и различия. Но последние термины с недавнего времени стали фигурировать не только в лексиконе левых. Они занимают центральное место и в лексиконе «идентитарных» новых правых, которые также говорят о «праве на различие» и яростно критикуют то, что, по их словам, является угнетающим универсализмом современности и преследованием отдельных народов и рас. Такие представители правого движения переоформляют белые идентичности, противопоставляя их цветным. Кроме того, язык правых сегодня не лишен призывов к «истинному» равенству предпочитаемых ими народов, рас, наций и племен, которые также рассматриваются как жертвы препятствующих им сил. Подобно фашистам и национал-социалистам первой половины XX века, они сражаются с равенством во имя высшего равенства, предлагая статус тем, кому, по их утверждению, в нем было отказано¹⁹.

Таким образом, возникли конкурирующие языки идентичности, которые диаметрально противоположны и зачастую имеют нулевую сумму. Как и языки отстаивания равенства в прошлом, они связаны с властью и статусом, и независимо от того, подразумевают ли они сходство или различие, они опираются на исключения – что отчетливо проявляется в случае новых правых, и более завуалировано – в левой политике идентичности, где белые гетеросексуальные мужчины представляются как ненадежные союзники и привилегированные исключения из остальной части человечества. В сочетании эти языки сеют сомнения в самой возможности проведения политики, преследующей общие цели.

Кроме того, они в своей совокупности подрывают, как в Соединенных Штатах, так и в других странах, фундаментальную веру в меритократию, основанную на свободной и честной конкуренции. Свободная и честная конкуренция, конечно, никогда не была таковой, хотя и остается одним из самых заветных мифов Америки. Возможности также никогда не были равны. Но миллионы иммигрантов, прибывших в Соединенные Штаты в XIX и XX веках, видели в этой стране больше возможностей, чем в любом другом месте на земле, что придавало этому мифу определенную достоверность. В стране возможностей действительно были возможности, как и реальные перспективы добиться успеха благодаря собственному таланту и упорному труду.

Однако сегодня эти перспективы менее радужны, и, как недавно отметили некоторые критики, сама меритократия является частью проблемы. Ведь она не только гарантирует неравные результаты – в этом всегда был смысл, – но и наделяет победителей самодовольной уверенностью в том, что их неравное положение полностью оправданно и заслуженно. К неравенству добавляется чувство собственного превосходства, а те, кто испытывает подобное чувство, показали себя отличными специалистами по удержанию своих мест и последующей передаче их своим детям и друзьям. Последствия для социальной мобильности в США, как и везде, оказались катастрофическими, и один критик заметил, что «меритократия стала единственным величайшим препятствием для создания равных возможностей в современной Америке», ведь она еще больше поляризует общество и уничтожает его средний класс. Хотя не совсем понятно, что эти критики поставили бы на место меритократии – большую и лучшую меритократию? продвижение по службе по лотерее? равные результаты для всех? – но даже самые убежденные защитники «аристократии таланта» признают, что их критика не лишена оснований²⁰.

Между тем подозрение в том, что генетическая предрасположенность может давать людям изначальные преимущества или лишать их, еще больше подрывает веру в честную конкуренцию. Для одних социальные последствия генетической лотереи – это проблема, с которой нужно столкнуться лицом к лицу и решить; для других – это факт жизни, который нужно принять и существованию которого даже нужно радоваться; для третьих – это опасный миф, служащий прикрытием для расизма, мизогинии и порожденных ими исторических несправедливостей. Но во всех этих случаях представление о том, что люди рождаются равными и к ним следует относиться как к таковым, в конечном счете отходит на второй план²¹.

В таких обстоятельствах легко впасть в отчаяние по поводу будущего равенства, которое может казаться все более неуловимым. Есть от чего прийти в уныние. Если Великое сжатие действительно было, как это и представляется, великим исключением, аномалией в долгосрочной экономической истории мира, то возрождение экономического неравенства с 1980-х годов – это просто возвращение к прежнему состоянию. Уровень этого неравенства будет сохраняться и даже расти, если мы не предпримем активных мер по его сдерживанию. Даже если мы их предпримем, нет никаких гарантий, что хватит одних лишь активных мер. Без помощи четырех всадников уравнивания, которые сопровождали случаи значительного сжатия в прошлом – тотальной войны, смертоносных пандемий, краха государства и насильственной революции, – политической воли может оказаться недостаточно. При таком раскладе эгалитаристам следует быть осторожными в своих желаниях²².

Впрочем, на этом мрачные спекуляции не заканчиваются. Вспомним о том, что положительным моментом резкого роста неравенства в наиболее благополучных странах мира за последние три десятилетия стало не только богатство, позолотившее туалеты одного процента, но и колоссальный рост, возникший за пределами этих стран. Этот рост, конечно, был непропорциональным, а в самых бедных регионах мира – незначительным. Однако огромный скачок в развитии Китая и Индии, а также Индонезии, Вьетнама, Южной Кореи, Сингапура, Таиланда и Бразилии помог начиная с 1980-х годов вытащить из нищеты сотни миллионов людей и снизить глобальное неравенство как математическую функцию от общего числа людей в мире. Это один из самых стремительных и самых экстраординарных сдвигов в глобальном распределении доходов в мировой истории, а ведь он был осуществлен всего за несколько десятилетий.

Но эти глобальные уравнительные процессы не будут продолжаться вечно, и, возможно, они уже прекратились. Китай уже превысил среднемировой показатель валового внутреннего продукта на душу населения, и, как следствие, дальнейший рост в этой стране будет увеличивать глобальную дивергенцию среди населения мира, а не глобальное равенство. Тем временем неравенство внутри границ самого Китая, как и в других быстроразвивающихся странах, таких как Индия и Южная Корея, растет. Одна из возможных угроз заключается в том, что неравенство между странами будет все больше «интернализироваться» – вчерашние различия между людьми в богатых и бедных странах будут не столь значительны, как завтрашний разрыв между богатыми и бедными людьми внутри каждой страны. Недавнее исследование показывает, что это уже начало происходить, и в результате внутристрановой компонент глобального неравенства может теперь превышать межстрановой²³.

Если эта тенденция сохранится, мир может стать похожим на то, чем он был до промышленной революции, когда неравенство между богатыми и бедными внутри стран было грандиозным, но различия между этими странами были не так велики. Подобно аристократам и крупным буржуа прежних времен, которые, глядя через государственные границы, считали друг друга примерно равными себе, но смотрели на простолюдинов в своих странах как на представителей другого биологического вида, глобальные плутократы завтрашнего дня, возможно, будут иметь больше общего друг с другом, чем со своими согражданами.

Во многих отношениях это уже так. В охраняемых особняках и на частных самолетах сверхбогатые люди живут «оцепленной жизнью», они чужды всем, кроме себя самих. Это симптом того, что иногда называют «асоциальным неравенством» – неравенством настолько изолированным и чрезмерным, что люди теряют всякое чувство общности. Их жизнь больше не является «сопоставимой» (англ, comparable) в том смысле, в каком это слово в английском происходит от латинского compar (com – «с» и par – «равный»), означающего «равный» или «подобный». Вместо этого элита и простые люди начинают воспринимать друг друга как инопланетян, живущих в отдельных мирах²⁴.

Вызванные неравенством доходов и богатства, разделение и отчуждение такого рода усугубляются неравенством знаний. Аналитики называют последнее «эпистемическим неравенством», которое все больше разделяет тех, кто осведомлен, и тех, кто находится в неведении. Хотя верно, что знание всегда было силой, изменился лишь масштаб. Массивные и массивно богатые компании, такие как Meta, Google, TikTok и Amazon, теперь контролируют огромные объемы данных обо всех аспектах наших жизней. Авторитарные государства делают во многом то же самое, используя те же самые платформы, когда им это сходит с рук. Прогностические возможности и оперативные данные, которые они накопили о наших предпочтениях, положении, здоровье и мыслях, беспрецедентны, но последствия этого очевидны. Как подчеркивает один из экспертов, «неравные знания о нас порождают неравную власть над нами, что превращает эпистемическое неравенство в важнейшую в наше время зону социального противостояния»²³.

Образ небольшого числа людей, накапливающих огромные массивы данных для того, чтобы господствовать над обширными частями человечества, напоминает антиутопическую научную фантастику или книгу «1984». Мрачное напряжение, прослеживающееся во многих современных рассуждениях о неравенстве, порой может походить и на то, и на другое, особенно когда «растущее неравенство» связывают с опасениями по поводу климатических катастроф и экологических бедствий, а также по поводу неравных последствий, которые те будут иметь для народов земли²⁶.

Тем не менее основания для пессимизма реальны, а достижения в области робототехники и искусственного интеллекта (ИИ) быстро превращают антиутопическую научную фантастику в научные факты и повышают шансы на концентрацию неравенства. Историк и публичный интеллектуал Юваль Ной Харари предупреждает, что «по мере вытеснения алгоритмами людей с рынка труда богатство и власть будут концентрироваться в руках тонкого слоя элиты – владельцев всемогущих алгоритмов. Социальное и политическое неравенство достигнет беспрецедентного уровня». Харари опасается, что новый класс усовершенствованных «сверхлюдей» сможет воспользоваться успехами в области здравоохранения, техники и искусственного интеллекта, из-за которых большая часть человечества окажется просто ненужной. Это будут

Деятельность компании Meta Platform Inc (Facebook, WhatsApp, Instagram) запрещена в Российской Федерации; решением суда организация признана экстремистской. – Прим. изд.

божественные цари следующего поколения, киборги-фараоны, по сравнению с которыми божественные цари архаичных государств покажутся бессильными. Они будут аналогом одного процента. Опять же, это может походить на научную фантастику. Но мы должны помнить: то, что произошло на заре цивилизации со сравнительно примитивными инструментами, может произойти снова²⁷.

Такова наша цивилизация и свойственное ей сегодня недовольство. Но хотя причины для беспокойства реальны, важно осознавать, что мрачные настроения способны искажать действительное положение вещей. Парадигма неравенства, доминирующая в наше время, сосредоточена на различиях и разделениях, на расколах и разрывах. Такой фокус внимания, безусловно, жизненно важен в эпоху сильного неравенства, но он неизбежно сопровождается ограничением сферы возможностей. «В этой дискуссии смена термина “равенство” на “неравенство”», – отмечает один из обозревателей, – является оборонительным ходом, то есть «отказом от перспективы равенства и переориентацией мышления на минимизацию ущерба от чрезмерного неравенства». Это оптика разочарованной эпохи, которая отказалась от возможности прогрессивных социальных изменений²⁸.

Впрочем, разочарование никогда не бывает вечным. Рано или поздно оно вновь уступит место надежде и возродившимся иллюзиям. Вся эта книга должна, помимо прочего, послужить напоминанием о том, что мы в последнее время забыли: возможности человека воображать равенство многогранны, а сама концепция невероятно адаптивна и жизнестойка. Периоды, куда более неравные, чем наш, порождали не только иллюзии, но и плодотворные надежды и мечты. Даже сейчас некоторые из нас снова начали мечтать.

Пикетти, например, отказывается от пессимизма, свойственного нашему времени, и даже, как некоторые могут сказать, от тех выводов, на которые указывают его собственные данные. В последнее время он пытается доказать, что «историческое движение к равенству существует как минимум с конца XVIII века». Если он и прав, то это движение было далеко не линейным и не последовательным, как я попытался показать в этой книге. Тем не менее Пикетти твердо верит, что в наших силах сделать мир более равным, и намечает амбициозную, хотя и трудноосуществимую стратегию построения «демократического, экологического и смешанного социализма» в мировом масштабе. «Прогресс человечества существует», – настаивает он, добавляя, что «движение к равенству представляет собой сражение, которое вполне можно выиграть, хотя его исход пока до конца не ясен»²⁹.

Британский социолог Майк Сэвидж во многом с этим согласен. Он сделал больше, чем любой другой автор, чтобы высветить проблемы новой «парадигмы неравенства», и его работы заставляют полностью осознать совокупный «вес истории», под которым он подразумевает инерционную массу накопленных социальных, экономических и культурных сил, делающих притяжение неравенства столь сильным. Однако, как и Пикетти, он также осмеливается мечтать и создает набросок «радикального манифеста» по образцу знаменитого памфлета Ленина «Что делать?». В нем Сэвидж воображает политику, которая опиралась бы на революционную энергию прошлого, чтобы построить более равный мир в будущем³⁰.

Наконец, еще один пример: историк Пениэль Э. Джозеф, один из ведущих американских исследователей истории темнокожих в XX веке и проницательный комментатор современных расовых отношений, утверждает, что недавние расовые распри в стране – это новая возможность. «Разбитая мечта, – отмечает он, – все еще остается мечтой», а мечта заключается в том, что потрясения, разразившиеся после президентства Обамы – избрание Дональда Трампа, возрождение белого супремасизма и возникновение движения BLM вслед за убийством Джорджа Флойда, – открывают перспективу для Третьей Реконструкции, программы примирения, искупления и возмещения ущерба на благо расовой справедливости. Подобно тому, как Первая Реконструкция после Гражданской войны стала попыткой, пусть мимолетной и незаконченной, интегрировать бывших рабов в нацию в качестве граждан; а Вторая Реконструкция, охватившая движение за гражданские права 1950–1960-х годов, вновь придала импульс этим попыткам; Третья Реконструкция предлагает «возможность переосмыслить прошлое, настоящее и будущее [Америки]». Она дает возможность развернуть «новую борьбу за радикальное равенство», чтобы наконец воплотить мечту в реальность³¹.

Итак, есть заметные голоса, которые прямо сейчас используют силу воображения в работе, направленной на то, чтобы оживить революционную энергию прошлых веков и перенести ее в будущее. Смогут ли подобные голоса добиться успеха в создании более масштабных политических движений – укоренить воображаемое равенство в социальном воображении, – далеко не ясно. Кто-то сочтет их визионерскими, кто-то утопическими. Но мы должны помнить, что равенство всегда занимало центральное место в утопическом мышлении по вполне понятной причине: люди часто стремятся относиться друг к другу более равно, чем это происходит, особенно когда разрыв между ними становится до боли очевидным. Утопические концепции выражают это стремление. Несмотря на то что им редко удается сотворить совершенно иные миры, они все же могут помочь нам преобразить тот мир, в котором мы живем³².

Есть ли сомнения в том, что наш мир нуждается в преобразованиях? Когда проявления неравенства выходят из-под контроля, циники и оптимисты иногда говорят, что неравенство не имеет значения – что важна честность в конкуренции и минимальный уровень богатства и власти, а не дистанция между нами. Если у всех достаточно средств к существованию, утверждают они, зачем беспокоиться о разрывах между слоями общества? На многочисленные исследования, свидетельствующие о том, что неравенство, напротив, имеет большое значение для здоровья и благосостояния, продолжительности жизни и преступности, социальной мобильности, социального капитала и всех видов социальных дисфункций, те же несогласные и оптимисты обычно отвечают, что корреляция и причинно-следственная связь – это не одно и то же. В этом они правы. Но когда корреляции повторяются снова и снова, когда чрезвычайно неравные общества оказываются также чрезвычайно дисфункциональными, мы должны увидеть определенную закономерность и обратить на нее внимание³³.

Исследования о наших кузенах-приматах наглядно показывают, что иерархия доминирования не идет на пользу тем, кто находится внизу. Такая иерархия провоцирует стресс, болезни, снижает иммунитет и вызывает другие изменения, негативно влияющие на здоровье. Наши предки-люди, похоже, уяснили для себя многое из этого уже десятки тысяч лет назад, что побудило их противостоять тем, кто находится наверху, и переворачивать иерархию доминирования, которую их собственные животные предки долго терпели³⁴.

Сопротивление иерархии – неотъемлемая черта нас как биологического вида. Но мы также лучше, чем кто-либо другой, умеем выстраивать ее заново, используя хваленую мудрость Homo sapiens для создания режимов иерархии и доминирования такого масштаба и интенсивности, которые не встречаются в животном царстве. Нам никогда не удастся полностью избавиться от них, и мы должны осознавать, что наши взгляды на равенство могут способствовать укреплению подобных иерархий. Однако в наших силах сделать их менее жесткими и более справедливыми, помня о бдительности наших предков, которые яростно сопротивлялись выскочкам и боролись с силами обстоятельств, воображая равенство в различных фигурах и формах. Чтобы чернила на палимпсесте равенства не стерлись окончательно, а старые фигуры не были затерты до неузнаваемости, мы должны постараться восстановить их сейчас и начать создавать их заново.