В начале 1946 года пионер промышленной эстетики Жак Вьено основал ассоциацию «Цивилизация», в работе которой среди прочих приняли участие бывший преподаватель Камю на филологическом факультете Алжирского университета Жак Эргон и Роже Кайуа, вместе с Камю входивший в редакционную коллегию издательства «Галлимар». 22 октября 1946 года «Цивилизация» организовала диспут на тему «Судьба индивидуума в современном мире», на который пригласила Альбера Камю, Жоржа Фридмана[16], Мориса де Гандийака[17], Пьера де Ланюкса[18], Мориса Мерло-Понти[19] и Жана Валя. Стенографический отчет круглого стола был опубликован в третьем номере журнала «Шемен дю монд». Речь Камю приводится ниже полностью; выступления остальных участников дискуссии изложены в сжатом виде и заключены в квадратные скобки.
[По мнению Мориса де Гандийака, нацистская идеология, основанная на технократическом мировоззрении, рассматривает индивидуумов как представителей «созидательных сил», ведущих «сосуществование в борьбе», подчиненной «индивидуализму вождей». Но какова роль индивидуализма в американской культуре? Возможно ли в ней существование свободного индивида и каково его место в капиталистической цивилизации и внутри коммунистического мира? Является ли последний «переходной фазой» и провозвестником «подлинного освобождения человека»? Жан Валь, со своей стороны, отказывается видеть в национал-социализме форму индивидуализма, тогда как Жорж Фридман находит в «технократической цивилизации» «общий знаменатель для Америки, СССР и Германии», где люди живут в «новой городской среде», противопоставленной «естественной сельской среде». Механизация жизни, наблюдаемая не только в этих странах, «все более плотным присутствием техники приводит к вытеснению человека». Воздействие техники на человека носит «психологический характер, вызывая в нас трансформации», и способствует социальной отчужденности. Фридман замечает у американских солдат «теплое отношение к технике», но вместе с тем «отсутствие некоторых чувств, привычных для нас». Спеша добавить, что «социалистическое государство гораздо лучше вооружено для решения большинства этих проблем, чем капиталистическое», он признает, что с XIX века растущий этатизм современных демократий стал угрозой свободе личности. Сегодня следует «не сожалеть о прошлом, а думать, как помочь развитию индивидуума в складывающихся культурах». Пьер де Ланюкс предлагает пересмотреть устоявшиеся представления об американской стандартизации. Начиная с кризиса 1929 года он отмечает «возврат к ценностям индивидуализма» и возрождение идей, заложенных Джефферсоном. «Проблема заключается не в завоевании свободы, а в использовании свободы».
На вопрос «Что можно и что мы должны спасти?» Камю дает следующий ответ:]
Я пребываю в затруднении, думая, что следовало бы уделить гораздо больше внимания нюансам, чем утверждениям, к которым нас обязывает устная речь. Именно ради нюансов, каким бы поразительным это ни казалось, миллионы людей сражались на протяжении пяти лет. Если мы задаемся вопросом об индивидууме, предполагая, что знаем, что это такое, то следует спросить со всей категоричностью: «Какова судьба индивидуума?» Все мы знаем, и все мы смутно ощутили, что ему грозит гибель.
Если этот индивидуум будет убит и если мы это чувствуем, то вначале надо задать другой вопрос: считаем ли мы, что индивидуум – это нечто такое, что должно быть спасено? Или мы этого не желаем?
Вероятно, набор ценностей, определяемых для себя индивидом, кое-кому покажется устаревшим и недостойным спасения. В этом случае нам не остается ничего иного, кроме как ждать конца истории.
Но если мы хотим спасти его, то перед нами возникают два вопроса. Первый: каковы принципы слабости, вынуждающие сегодняшнего индивидуума рано или поздно жертвовать собой? И второй: каковы внешние – исторические или идеологические – факторы, представляющие угрозу для этого индивидуума и готовые рано или поздно принести его в жертву?
Что касается первого вопроса, то мне представляется, что можно ответить примерно в том же духе, в каком высказался Фридман: анархический индивидуализм устарел, он превратился в исторический пережиток. Но мы носим в себе индивидуального анархиста и должны от него избавиться – это плохой индивидуалист. Лично я думаю, что он в определенном смысле заранее предполагает, что человек обречен на одиночество, тогда как я глубоко убежден, что человек не одинок. В последние несколько лет мы узнали, что, когда в Праге кто-нибудь дает пощечину офицеру, рано или поздно это оборачивается гибелью для рабочего из Бельвиля.
Но мы также носим в себе либеральный индивидуализм, о котором сегодня говорили. Он представляется мне таким же обреченным, и в этом я согласен с Фридманом; анализ сознания, мистифицированный Марксом, остается в полной мере приемлемым.
По второму вопросу. Что угрожает индивидууму с внешней стороны? Не будем заниматься конкретной психологией и обратимся лучше к социологии. Почему мы живем с чувством страха? Вне всякого сомнения, его внушает нам молчание. В последние годы мы узнали, что можем жить только в таком мире, какой позволяет нам думать, что, предлагая человеку гуманную аргументацию, мы получим в ответ гуманный поступок. Но мы также выяснили, что есть такие люди, которым бесполезно предлагать гуманные аргументы. Ни одному узнику концлагеря и в голову не придет убеждать эсэсовца в том, что он поступает с ним нехорошо. Это показывает, до какой степени мы погружены в мир молчания, то есть в мир насилия.
По второму вопросу мы сходимся с Фридманом и еще в одном пункте: я имею в виду абстракцию. Это правда, что в области техники человеческое присутствие и человеческие контакты все чаще вытесняются через посредство механического инструментария. Но то же справедливо и в отношении общества, поскольку существует такое международное явление, как бюрократия, и фактически ни на одном этапе взаимодействия с государством мы никогда не имеем дело с человеческой личностью.
Третьей характеристикой современной эпохи является постепенное и неизбежное вытеснение реального человека, человека повседневной жизни, конкретного человека человеком историческим. Мы все сильнее политизируемся. Вы можете прочитать об этом где угодно и спросить об этом себя; вы знаете, что политика все больше влияет на ваши реакции и ваше мировоззрение.
Четвертый признак, который, как мне кажется, мы могли бы выделить, – это воля к власти, тот набор характеристик, какой представляет страх. На мой взгляд, неоспоримо, что мы живем в мире страха, с более или менее смутным или четким ощущением страха. На чем он держится? Думаю, что, не философствуя, можно все же сказать следующее: в той мере, в какой человек верит в неизбежность прогресса, в той мере, в какой он верит в историческую логику, например, в то, что феодальное общество сменяет первобытную анархию, что затем народы выходят из феодального состояния, после чего наступает эпоха интернационализма или, если угодно, Лиги наций, а затем – бесклассового общества, основанного на абсолютном рационализме, в этой самой мере он ставит достижение исторических ценностей выше тех ценностей, которые мы считаем приемлемыми в силу воспитания или предрассудков.
Таким образом, если мы стоим на фундаменте абсолютного рационализма или на идее прогресса, каким бы он ни был, мы допускаем принцип, согласно которому цель оправдывает средства: если переход к бесклассовому обществу неизбежен, то нам незачем переживать из-за того, как именно это произойдет. Возможно, такие вещи, как ложь, насилие и убийство, с точки зрения человеческих нравов предосудительны, но отказываться от них в любом случае не следует, поскольку то, что должно произойти, все равно неизбежно, оправдано историей и желательно.
Если мы считаем, что, с одной стороны, индивидуум способен на ошибки, а с другой – находится под давлением внешних факторов, то мы должны сказать себе, что наш долг – постараться в максимальной степени противостоять подобной судьбе. Но мы живем внутри противоречия. Возьмем среднего европейца или даже среднего интеллектуала и зададимся вопросом: какие принципы он может всему этому противопоставить, если он сам в них не верит?
Люди, наделенные христианским сознанием, согласятся со мной: 80 процентов европейцев живут, не ведая благодати, а среди оставшихся 20 процентов истинных христиан не так уж много.
Следовательно, речь не о том, чтобы противопоставить ценностям, сегодня захватившим мир, традиционные религиозные ценности. У нас нет никакой основополагающей ценности, способной противостоять перечисленным ценностям, а если у нас нет никакой Ценности с большой буквы, это означает – и я ограничусь простой констатацией факта, – что мы погружаемся в нигилизм. Перед нами возникает проблема – как она вставала и во время войны, – и заключается она в том, чтобы понять, каким образом огромное число европейцев смогли бы противостоять попыткам принуждения, если сами они не обладают строго определенными ценностями.
Людям, которые ни во что не верили, во время войны было нечего сказать Гитлеру, потому что абсолютный нигилизм в этом смысле смыкается с абсолютным рационализмом. Мы должны констатировать, что существуем внутри противоречия, и нам необходимо преодолеть его. Именно такова, по моему мнению, стоящая перед нами историческая задача. Чтобы преодолеть это противоречие, нужно настроить свое мышление на определенный лад – руками или головой. Попытки осмысления, реконструкции и примирения противоречивых аспектов не могут осуществляться в атмосфере страха.
Если индивидуум стремится к спасению, то должен сначала набраться сил для борьбы против страха и даже требовать отмены смертной казни, что снизит напряжение в правовом поле. Если это возможно, я думаю, мы сумеем это сделать, и это единственное, что сегодня способно спасти индивидуума.
Люди, не обладающие абсолютной истиной, не хотят никого убивать и требуют, чтобы их тоже не убивали. Они настаивают на поиске истины и, следовательно, нуждаются в определенном наборе исторических условий, позволяющих вести этот поиск. Именно это я называю условиями скромного мышления. Мы можем определить эти условия и начать действовать для их претворения в жизнь. По моим представлениям, шанс на успех у подобных действий примерно один на тысячу. Но это не причина, чтобы не пытаться их предпринять. Разумеется, эти действия должны опираться на принципы, которые я, с вашего позволения, сформулировал в своем кратком анализе ситуации: поскольку в нашем мире любая политика основана на стремлении к силе, на реализме и, следовательно, ошибочных принципах, мы должны полностью отбросить их и категорически отказать в доверии любым правительствам, какими бы они ни были.
Если мы хотим двигаться в этом направлении еще дальше, то должны осознать, что необходимо называть вещи своими именами. В качестве одного примера повторю мысль Сократа, который говорил: человек не вынашивает дурные мысли, потому что он преступник; он преступник потому, что вынашивает дурные мысли. Если в интересующем нас случае мир станет руководствоваться ошибочными принципами, то с математической точностью придет к преступлениям и убийствам. Все, кто прямо или косвенно одобряет подобные принципы, должны считать себя убийцами и признать, что до сих пор они представляли собой своего рода убийц – косвенно, а иногда и напрямую.
Если это так, то нужно добавить: если мы осуждаем общество в том виде, в каком оно опирается на данные принципы и управляется согласно им, то должны добиться заключения нового общественного договора между индивидуумами, и, поскольку вопрос выходит за рамки отдельной страны, а проблемы носят международный характер, с этой точки зрения я не вижу ничего лучше, чем добиться формирования международного сообщества, состоящего из индивидуумов, готовых рисковать собой. Мой упрек к либеральному индивидуализму сводится к тому, что он подразумевает только преимущества свободы. Поэтому необходимо, чтобы эти люди несли личные издержки, например, отказались от почестей, предлагаемых им обществом, ограничили себя в денежном плане, то есть отказались иметь их больше определенного уровня и распоряжались оставшимися в целях, которые следует определить. Они должны лично чем-то пожертвовать, иначе мы снова окажемся во власти мистификации. С другой стороны, эти люди должны научиться проповедовать свои идеи. У нас все еще есть газеты и право слова, а также возможности предпринимать определенные действия, не скатываясь к убийствам. Это скромные и временные возможности, но мы обязаны их использовать, чтобы сохранить то, что еще остается от индивидуума. Этими предложениями я всего лишь набросал контур будущих действий, призванный пробудить ваше воображение.
Судьба индивидуума будет зависеть, с одной стороны, от принятия решений, от того исторического анализа, который мы должны проделать, а с другой – от самих этих решений. Иначе говоря, недостаточно просто согласиться и продолжать читать свою газету, не одобряя убийств, которые сегодня творятся в разных уголках Европы; важно занять твердую позицию, и в момент принятия этого решения, если будут предложены образцовые ценности взамен ценностей силы, появится, я считаю, один шанс на тысячу, что индивидуум еще может сохранить свое место в мире, который угрожает это место у него окончательно отобрать. Не хотелось бы прибегать к сравнениям, но на закате античного мира, когда все было плохо, появилось движение подобного рода. Его сторонники именовали себя стоиками; оно носило международный, насколько это было тогда возможно, характер и готовило переход к новой цивилизации, то есть к христианству.
Мы тоже переживаем поворотный момент, и впереди нас ждет либо смерть, либо приход новой цивилизации. Подготовкой этого прихода предстоит заняться нашему поколению, то есть ныне живущим людям. Это поколение неизбежно пожертвует собой, и вопрос лишь в том, будет ли его жертва напрасной или полезной, и выбор за нами.
[Мерло-Понти, отмечая скромный размах выдвинутых Камю предложений, задался вопросом, содержится ли в них вариант решения, или Камю, настаивая на аполитичности подхода, впадает в тот же индивидуализм, который подверг осуждению. Замыкаясь в себе, мы не можем помешать правительствам навязать нам «образ жизни, какого боимся». К тому же стоики стали провозвестниками новой цивилизации только тогда, когда сами обратились в христианство, под влиянием внешнего фактора отказавшись от «поиска внутренней чистоты». Если не думать о форме государственной организации, легко впасть в «чистое морализаторство».
Ответ Камю:]
В каком-то смысле это верно, но я, разумеется, размышлял о подобном возражении и вот к чему пришел.
Хотим мы спасти индивидуума или нет? Если да, то, по моему убеждению, должны отказаться от убийства. Но сегодня передо мной возникает дилемма: я вынужден выбирать между двумя концепциями, одинаково благородными на старте и равно подлыми на финише. Марксистский анализ мистифицированного сознания может быть применим к марксистской идеологии лишь в той мере, в какой она является идеологией.
У нас нет критерия, необходимого, чтобы сделать свой выбор на старте, а на финише он у нас есть, и несмотря на всю серьезность деформации, которая в результате наших усилий произойдет с миром, она представляется мне меньшим злом по сравнению с тем, что мы имеем сейчас, – с политикой реализма и силы, неважно, левой или правой, но всегда оканчивающейся убийством. Для всех, кто, подобно нам, шесть лет жил в аду, есть нечто неприемлемое на физиологическом уровне – и это идея приятия убийства.
Возможно, решение, какое я предлагаю, видоизменится: на старте вероятность успеха всегда ниже. Но тем не менее я верю, что этот выбор обернется для человека меньшим злом, чем любой другой.
Теперь я отвечу на упрек о морализаторстве. Вы говорите, что церковь создали стоики. Именно это я и имел в виду. Я не думаю, что мы должны жить взаперти в своем деревенском доме, посвятив себя изучению Античности. Мы должны оставаться живыми и участвовать в политике, на каждом углу выступая со свидетельскими показаниями не только от своего лица, но и от лица многих других людей. Я не случайно употребил слово «проповедь».
[Гандийак задался вопросом: верно ли, что идея прогресса и убеждение во владении истиной обязательно ведут к убийству? Насилие тоже предполагает неуверенность, «страх не всегда строго определенной свободы». Уверенность и неуверенность могут вызвать протест.
Ответ Камю:]
Я думаю так (и в этом пункте отхожу от марксизма): я верю, что, если существует Абсолют, он является делом каждого, а не общим делом, следовательно, деятельность, подобная той, что я описал в самых общих чертах, будет заключаться в объединении определенного числа людей вокруг ценностей, какие я назвал бы временными или промежуточными. Но эти ценности окажутся достаточными, чтобы обозначить очертания мира, дающего людям возможность дышать. Я, например, верю, что некоторая справедливость – я не говорю о Справедливости с большой буквы – или некоторая свобода суть ценности, необходимые, чтобы мы, с одной стороны, могли сосуществовать друг с другом, а с другой – могли бы продолжить свой поиск путей к примирению, что представляется мне одной из насущных задач нашего времени.
Если деятельность, о которой мы говорим, нуждается для своего инициирования в абсолютных ценностях, она никогда не будет начата, учитывая, что мир страдает нигилизмом. Вот почему мы должны поставить вопрос иначе, не так, как его ставите вы, а подчеркнув, что единственное, что у нас остается, – это быть достаточно энергичными, решительными и прозорливыми, чтобы объединить людей вокруг действий переходного периода. Сегодня надо подготовить площадку для будущего, и я снова возвращаюсь к своей мысли об общественном стоицизме, то есть таком отношении людей к миру, которое позволяет им поддерживать определенный порядок вещей. Однажды, когда я занимался журналистикой, я сказал, что «истина носит коммерческий характер», имея в виду, что она продается, и если мы заявим некоторому числу людей: вы не должны жертвовать собой ради чего бы то ни было, что напоминает абсолютную истину, но можете поставить перед собой цель и стремиться к ее достижению, то они, возможно, обретут необходимые для этого способности. Если бы нам приходилось делать выбор, зная, что у нас, например, семьдесят пять шансов на успех, в том не было бы никакой нашей заслуги. Наше время по-своему трагично, и именно потому, что шансов на успех у нас мало.
[В своем длинном выступлении Фридман раскритиковал политический скептицизм Камю. Разве после окончания войны человечество не нуждается в «разумной организации средств производства и распределения, в социальной активности»? в своей книге «Йог и комиссар» Кёстлер противопоставляет тех, кто верит исключительно во внутреннюю реформу, и тех, кто целиком полагается на институты. Но это «ложная дилемма», поскольку подлинная проблема заключается «во взаимодействии между неизбежной революцией институтов и усилием человека по изменению себя». Точно так же не следует слишком механистически трактовать Маркса. Суть вопроса заключается в диалектике Гегеля, нацеленной на «взаимодействие причины и действия», позволяющей найти «конкретные способы осуществления этого политического и морального действия».
Франция, зажатая между двумя крупными политическими блоками, занимает особенно выгодное место, чтобы включить в политическую работу «неизменные человеческие ценности». От решения данной проблемы зависит судьба современного индивидуума.
Ответ Камю:]
Было бы неверным сводить мою позицию к единственной составляющей – йогу. Сам Кёстлер заглядывает немного дальше, чем в завтрашний день, настаивая на союзе йога и комиссара в одном и том же человеке. Существует община, над которой много насмехались в газетах – на мой взгляд, напрасно. Она известна как община Барбю[20]. Перед нами – типичный пример того, как полторы сотни человек, устав ждать исторического триумфа в четвертом поколении, объединились и добились для каждого из них достойной, как они ее понимали, жизни. Согласно уставу, община Барбю признавала законными только те правила, устанавливаемые временным правлением, которые соответствовали принятым ими же принципам. Это поразительный пример того, как индивидуумы своей волей отмежевываются от всего дурного и находят в общественной жизни положительные стороны. Это позиция людей, поддерживающих то, что стоит поддержки…
Я не до такой степени пессимист. Мне следовало бы разобрать почти все примеры, какие в начале привел мой друг Фридман. Также надо внимательнее изучить идею свободы, о которой все постоянно говорят, выяснить, что это такое – свобода. Никто не может отнять у нас свободу мысли, следовательно, надо говорить о свободе выражения. Это нуждается в анализе… Вы заявляли об ущемлении индивидуума и, соответственно, об ущемлении свободы. Это неплохо – не то, что индивидуум ущемлен, а то, что настоящей свободы не существует в отсутствие ущемления. Свобода есть, когда есть борьба за освобождение. Человек по определению не может обладать готовой свободой.