1 мая 1946 года, месяц спустя после лекции «Кризис человека», прочитанной в Университете Колумбии, Альбер Камю завершил свое американское турне выступлением в Бруклинском колледже Нью-Йорка. Это выступление продолжает и дополняет главную тему, обозначенную в «Кризисе человека». Впервые текст лекции «Правда ли, что мы пессимисты?» был опубликован на английском языке в июле 1946 года в американском журнале «Вог» под заголовком «The Crisis of Man. Inertia is the strongest temptation»[14]. В заключительной части перевода присутствуют два абзаца, которых нет в машинописной рукописи, обнаруженной в архиве автора. Они включены в настоящую публикацию. По возвращении из США Альбер Камю переработал текст выступления и в более сжатом виде опубликовал его под заголовком «Мы, убийцы» в третьем номере журнала «Франшиз» за ноябрь-декабрь 1946 года.
Европеец, сформулировавший мысль, что жизнь трагична, считает, что тем самым демонстрирует высочайший уровень интеллекта. Разумеется, это полнейшая глупость. В то же время мне кажется, что американец, убежденный, что жизнь – это хорошая штука, а горя не существует, полагает, что тем самым демонстрирует высочайший уровень здравомыслия. Естественно, это грубая ошибка. Таким образом, я думаю, что в том, что касается положения человека, Америка и Европа страдают от двух диаметрально противоположных болезней. Мне также представляется одинаково неразумным говорить, что не надо быть пессимистом и не нужно быть оптимистом. Древние греки знали, что у жизни есть светлая сторона и темная, а человек, если он хочет оставаться человеком, должен смотреть одновременно и на этот свет, и на эту тьму. Цивилизация всегда дает себе оценку в зависимости от того, насколько успешно преодолела данное противоречие путем высшего синтеза. Кто бы что ни думал и в Европе, и в Америке, все мы движемся к этому синтезу, и каждому из нас есть что сказать на эту тему. Если один потерпит неудачу, остальные погибнут, а солнце и ночь вытеснят грязь и кровь. Наверное, в рамках великого и рискованного предприятия, именуемого западным духом, многое от нас не зависит. Но есть и то, что зависит от нас всегда, – возможность утверждать то, что мы считаем истиной, поддерживать ее и никогда ее не предавать.
Истина же состоит в том, что современный мир не является ни счастливым, ни несчастным. Он представляет собой арену борьбы между требованием счастья, живущим в сердце каждого человека, и историческим фатализмом, согласно которому кризис человека достигает максимума. Поэтому нам необходимо, с одной стороны, иметь ясное представление об этом кризисе, а с другой – понимать желание каждого человека быть счастливым. Нам, следовательно, нужна проницательность.
Кризис человека объясняется по меньшей мере инерцией и усталостью отдельных индивидов, сталкивающихся с глупыми принципами или дурными поступками, которые множатся в мире. Самое большое искушение человека – это искушение инерцией. И, поскольку мир больше не оглашают крики жертв, многие станут думать, что он еще на протяжении нескольких поколений продолжит существовать как ни в чем не бывало. И, поскольку гораздо легче выполнять свою повседневную работу и спокойно ждать наступления смерти, люди верят, что они делают достаточно ради блага других, если никого не убивают своими руками, и стараются меньше лгать. Однако ни один человек не может умереть со спокойной душой, если хотя бы раз в жизни не задался вопросом о своей жизни и жизни других людей и не сделал ничего, чтобы существование других людей протекало более мирно.
Вот почему люди, не любящие подолгу размышлять о человеческих страданиях, предпочитают говорить о них в общем и целом. Вот почему некоторые из них спрашивали меня, насколько твердо я убежден в том, что мы присутствуем при кризисе человека, и разве подобный кризис не характерен для любых времен. Все это одновременно и верно, и ошибочно. Если это правда, то в любом случае правда такого рода, которую не выскажешь заключенным концентрационных лагерей. Мне трудно поверить, что люди, пережившие пытки, в то самое время, пока их пытали, спокойно говорили себе, что так происходило всегда, и тем утешались. И да, я верю, что для них кризис человека был реальностью, и для всех людей моего поколения этот кризис так и не завершился. Тем, кто задавал мне данный вопрос, я всегда отвечал, что не обладаю знанием всего на свете и не могу объяснить весь мир вообще. Но я хотя бы понимаю, что мы уже давно чувствуем себя неуютно, потому что лишены уверенности в будущем, а для человека, считающего себя цивилизованным, это состояние не может быть нормальным. Именно это явление мы – правильно или ошибочно – и называем кризисом человека. Тогда я сказал – и повторю это сейчас, потому что подобное нужно повторять, – что кризис реален, пока реален страх. А страх реален потому, что люди верят, что все бессмысленно, за исключением, может, исторического успеха, когда человеческие ценности оказались вытеснены презрением и стремлением к эффективности, а воля к свободе – волей к господству. Ты прав не потому, что поступаешь по справедливости; ты прав потому, что добился успеха. В пределе это означает оправдание убийства. Вот почему люди правы, когда боятся, ведь в подобном мире спасение их жизни или жизни их детей зависит только от слепого случая или чьей-либо произвольной благосклонности. По той же причине люди правы и в том, что испытывают стыд, потому что те, кто живет в подобном мире, всеми силами не проклиная его (то есть почти все), в каком-то смысле ничем не отличаются от убийц, и это тоже правда.
Но правда и то, что мы располагаем иной силой, которая заключается в человеческой воле, направленной на достижение счастья и справедливости, и здесь нам прежде всего нужно понять, чего мы хотим. А хотим мы следующего: больше никогда не признавать права сильного, не склоняться перед мощью армий или денег. Разумеется, подобные утверждения вызывают усмешку у реалистов. Они знают, что решить эту задачу бесконечно трудно, а следовательно, не имеет смысла продолжать биться над ее решением. Реалисты хотят браться только за те задачи, успех в решении которых им гарантирован. В результате они не предпринимают ничего действительно важного или подлинно человечного, тем самым невольно принося мир в жертву убийцам. Не замечают, что, даже если эта задача не имеет окончательного решения, мы живем для того, чтобы продолжать ее решать. Я не слишком рассчитываю на разум, чтобы уверовать в абсолютный прогресс или в ту или иную философию истории, но я по меньшей мере верю в людей, которые двигались вперед с полным осознанием собственной судьбы. Мы вышли из своего состояния, но мы научились лучше его понимать. Знаем, что существуем внутри противоречия, однако должны отринуть его и сделать все, чтобы снизить его остроту. Наша человеческая задача заключается в том, чтобы найти такие слова, которые смягчат тревогу свободных людей. Мы должны заново соединить то, что было разорвано, и показать, что в несправедливом мире справедливость возможна, а народы, отравленные бедствиями века, убедить в том, что счастье – это не бессмыслица. Конечно, это задача, требующая сверхчеловеческих усилий. Но мы говорим о сверхчеловеческих усилиях в тех случаях, когда людям приходится очень долго добиваться своей цели, и с этой точки зрения ничего сверхчеловеческого в улучшении положения людей нет.
Разве это пессимизм? Нет, это прозорливость, необходимая для того, чтобы заранее определить, чего мы желаем и чего не хотим. Когда мы заболеваем, сразу нужно уточнить диагноз и только потом начинать подбирать и применять лекарство. Поскольку мы страдаем от абстракции и страха, лучше об этом знать, чтобы принять решение о дальнейших действиях. Напротив, мы, молодежь Франции, называем пессимистами тех, кто утверждает, будто все хорошо, а в мире ничего не изменилось. От таких людей нам нечего ждать. Именно из-за них мир так и будет двигаться по прежней колее, закованный в цепи и окруженный тюрьмами. В то же время среди нас есть много проницательных и весьма решительных людей – более решительных, чем это видится из Америки, – готовых делать все, что в их силах, чтобы исцелить мир и излечиться самим от этой болезни.
Здесь у меня часто спрашивают, что собой представляет современная европейская молодежь. Я не знаю, что ответить, потому что не имею привычки к обобщающим суждениям. Но в том, что касается молодых людей, мне известно, что они живут, не испытывая иллюзий, и это только укрепляет их силу и решимость. Когда мне говорят, что нет ничего хорошего в том, что молодежь лишена иллюзий, я отвечаю: вопрос не в том, что нам представляется хорошим, а что нет. Мы должны понимать, что происходит на самом деле. А произошло то, что эта молодежь была вынуждена лишиться всяких иллюзий при непосредственном соприкосновении с реальностью бытия, однако не сломалась, свидетельством чему – ее способность задаваться теми же вопросами, какие сегодня волнуют мир, и сохранять желание найти на них ответы. Это доказывает, что энергичность может идти рука об руку с ясностью мысли, а страсть – сочетаться со спокойным мужеством. Именно это творится сегодня в сердцах некоторых европейцев, в чем я вижу залог будущего нашей цивилизации в той же – не больше, но и не меньше – мере, что и в научных открытиях или в такой хитроумной находке, как право вето. Суть этого опыта можно выразить словами одного из наших великих революционеров, Сен-Жюста, который говорил: «Я думаю, мы должны быть пылкими. Но это не отменяет ни здравомыслия, ни мудрости».
Мы понимаем, какую цивилизацию намерены построить, и знаем ужасы той, какой не хотим. Но разве мы можем ждать? Мы можем подождать какое-то время, пока миром правят люди, лишенные воображения; все, кто стремится сохранить то, чего сохранять нельзя; все, кто мечтает разрушить то, чего нельзя разрушать. Те, кто лжет и принуждает лгать других, все эти чиновники и полицейские. Но, если так и будет продолжаться, наступит день, когда цивилизация будет сметена теми, кто готов убивать и считает, что убивать легко. Это простая логика. Однако та же логика заставляет нас продолжать вопреки нападкам слепцов и корыстолюбцев выступать в защиту всего того, что составляет достоинство человека, и мы продолжим делать это, поскольку убеждены: настойчивость не обязательно требует успеха. Мы знаем, что только благодаря долгому упорству некоторых людей, в конце концов, удалось изменить мир. Первые христиане называли объединившее их движение «безумием Креста».
Сегодня мы нуждаемся в безумии человека. В безумии, умеющем простираться мыслью вдаль, стоящем на прочном фундаменте большой надежды и молчаливой решимости, которая служила нам опорой в прошлом и будет продолжать поддерживать европейские умы, лишенные привилегии жить иллюзиями, в их противостоянии с миром. Зная это, нам, наверное, уже легче ответить на вопрос: являемся ли мы пессимистами?[15]