Альбер Камю выступил перед румынским народом в тот момент, когда страна переживала серьезный политический кризис. Под давлением коммунистов правительство национального единства, образованное в августе 1944 года, после разгрома немецких и румынских войск силами Красной армии в октябре ушло в отставку, и его сменило просоветское правительство, которое возглавил Петру Гроза[10]. После выборов 1946 года и отречения короля Михая I в 1947-м Румыния стала народной демократией под патронажем Москвы. Нам не известны обстоятельства, при каких состоялось выступление Альбера Камю по радио. Возможно, в его организации приняли участие Пьер Кауфман и Серж Карски, поочередно работавшие в Румынии в качестве специальных корреспондентов газеты «Комба», главным редактором которой тогда был Альбер Камю.
У француза, сегодня говорящего с вами, нет иного титула, кроме одного: на протяжении четырех лет я был гражданином страны, покоренной и униженной так же, как Румыния. Поэтому я не собираюсь ни произносить перед вами официальную речь, ни делиться личными переживаниями, что могли бы позволить себе выдающиеся деятели. Но, мне кажется, я могу говорить с вами как один из миллионов безымянных французов, составляющих народ, познавший угнетение.
Как и всем моим соотечественникам, мне известно, что Румынию и Францию всегда объединяли прочные связи. Но они, упоминаемые в речах государственных чиновников или в академическом дискурсе, казались мне немного абстрактными. Если бы мне пришлось говорить только о них, то нечего было бы вам сказать. Но в последние четыре года сложилась новая европейская общность, внутри которой между французским и румынским народами возникли новые связи, и она – это общность страдания. И, будучи ее частью, я могу говорить.
Я не очень люблю ораторские приемчики. Поэтому скажу то, что думаю: Румыния и Франция одновременно погрузились в стыд и одновременно от него освободились. Именно это делает нас похожими и предрекает нам общую судьбу. Это должно помочь нам лучше понять друг друга. Ведь если народы не сблизят стыд и общая борьба, то их не сблизит ничто на свете и они будут обречены на вечное одиночество.
Едва рассеялся мрак оккупации, Европе приходится признать насущную необходимость солидарности. Сегодня мы знаем: то, что угрожает свободе румын, грозит и свободе французов, и наоборот; все, что наносит ущерб французу, одновременно вредит и свободным людям Румынии. Мы понимаем, что наше спасение – в единении с остальными народами Европы; в противном случае мы вместе погибнем. И, возможно, то, чего мы не сумели сделать, пока интеллигенция была свободной и счастливой, мы сделаем теперь, после долгих лет ее унижения и отчаяния.
Я знаю, что среди вас есть те, кто беспокоится о судьбе Франции и вспоминает о ее величии. Они задаются вопросом: «Что с ней происходит и что с ней будет завтра?» На этот вопрос у меня нет ответа. Мои ровесники, французы, привыкли с тревогой думать о своей стране, и им не с кем разделить эту тревогу. Но о том, в чем мы уверены, я могу с вами говорить. Мы убеждены, что ни Франция, ни вся Европа не изменятся сами по себе. Завоевать политическое величие трудно, а потерять его легко. Но мы также знаем, что есть непреходящее величие, хотя и для его достижения нужно приложить немало усилий.
Я говорю о величии, которое указывает нам путь, потому что оно основано не на ненависти и не на угнетении других. Это величие справедливости и свободы. Много лет мы ненавидели несправедливость, нас утешала надежда на свободу, и мы больше не хотим жить в неправедной и покоренной стране. Я верю, что вы, мои румынские друзья, как и вся Европа, по своей воле разделите с нами это величие.