После четырехлетнего перерыва, вызванного войной, в августе 1944 года снова начинает выходить газета «Настоящее время». 15 марта 1945 года этот католический еженедельник при поддержке ассоциации «Французская дружба» приглашает «молодых представителей интеллигенции» на слет в Париже, в зале «Мютюалите». Перед собравшимися выступил Альбер Камю. В числе остальных ораторов были главный редактор «Настоящего времени» Станислас Фюме[4], Андре Мандуз[5], Эмманюэль Мунье[6] и Морис Шуман[7]. Текст выступления «В защиту интеллигенции» был впервые опубликован в конце 1945 года в первом номере журнала «Варьете». Альбер Камю включил его в первый том своих «Злободневных заметок» (1950), в раздел «Пессимизм и тирания».
Если бы французская дружба, о которой мы сегодня говорим, была не более чем излиянием чувств между приятными людьми, я недорого дал бы за нее. Практиковать подобную дружбу легко – и бесполезно. Полагаю, что те, кто предпринял сегодняшнюю инициативу, стремились совсем к другому, к более сложной концепции дружбы, понимаемой как созидание. Чтобы не поддаться искушению легкости, позволяющей удовлетвориться высказыванием взаимных комплиментов, я хотел бы в отведенные мне десять минут показать, насколько это непростая задача. С этой точки зрения будет лучше, если я остановлюсь на том, что противоположно дружбе, – я имею в виду ложь и ненависть.
Действительно, мы не сможем ничего сделать для французской дружбы, если не избавимся от лжи и ненависти. В каком-то смысле мы и правда от них не избавились. Мы слишком долго посещали их школу. И, вероятно, последняя и самая долгоиграющая победа гитлеризма как раз и состоит в наличии этих постыдных следов в сердцах тех, кто изо всех сил боролся против него. Но разве могло быть иначе? На протяжении многих лет мир утопал в беспрецедентных потоках ненависти. Мы и сами четыре года присутствовали при ее сознательных проявлениях. Такие же люди, как вы и я, утром гладили по головке детей в метро, а вечером перевоплощались в старательных палачей. Они становились чиновниками ненависти и пытки. На протяжении четырех лет они управляли административной машиной: создавали целые деревни сирот, расстреливали людей, целясь в лицо, чтобы затруднить опознание; ногами запихивали детские трупы в слишком маленькие гробы, пытали брата на глазах у сестры, плодили подлецов и уничтожали самых несгибаемых. Но все эти четыре года они нуждались в нас, в нашей плоти и наших страхах. На протяжении четырех лет каждый француз получал, как оплеуху, свою порцию ненависти – стоило ему открыть утреннюю газету. От этого неизбежно должно было что-то остаться.
В нас осталась ненависть. В нас осталось то, что недавно в Дижоне заставило четырнадцатилетнего подростка броситься на казненного судом Линча коллаборациониста и разодрать ему лицо. В нас осталась ярость, сжигающая душу при воспоминании о многих картинах и лицах. Ответом на ненависть палачей стала ненависть жертв. И, когда палачи убрались, французы остались со своей не до конца израсходованной ненавистью. Они до сих пор смотрят друг на друга со злобой.
Вот что мы должны побороть в первую очередь. Исцелить эти отравленные сердца. Одержать победу в самой трудной битве с врагом нам предстоит в самих себе, предприняв сверхусилия для преобразования жажды ненависти в стремление к справедливости. Не поддаваться ненависти, не уступать искушению насилием, не позволять слепым страстям завладеть нами – вот что мы можем сделать ради дружбы и против гитлеризма. Еще и сегодня некоторые газеты дышат оскорбительной ненавистью. Но тем самым они снова пасуют перед врагом. Напротив, мы не должны допускать, чтобы критика превращалась в оскорбление; мы должны признать, что у нашего противника могли быть свои резоны, и они, какими бы дурными ни были, не обязательно продиктованы корыстью. Мы должны наконец изменить свое политическое мышление.
Если задуматься, что это означает? Это означает, что мы должны защитить интеллигенцию. Я убежден, что проблема именно в этом. Несколько лет назад, когда нацисты только пришли к власти, Геринг ясно изложил их мировоззрение, заявив: «Когда я слышу слово „интеллигенция“, я хватаюсь за револьвер»[8]. Эта идея вышла далеко за пределы Германии. В то время во всей цивилизованной Европе участились нападки на интеллигенцию. Любопытной оказалась реакция самих представителей интеллигенции, не в последнюю очередь возглавивших этот процесс. Повсюду торжествовала философия инстинкта, а вместе с ней – низкопробный романтизм, провозгласивший приоритет чувства над мыслью, будто одно не связано неразрывной нитью с другим. С тех пор на интеллигенцию непрерывно сыплются обвинения. Началась война, следом – поражение. Режим Виши сообщил нам, что ответственность за него несет интеллигенция. Крестьяне начитались Пруста, и все согласились, что признаки интеллигентности – это «Пари-Суар»[9], Фернандель и дружеские посиделки. По их мнению, источником убийственной посредственности Франции служили книги.
Еще и сегодня интеллигенцию подвергают жестокой критике. Это доказывает лишь одно: враг пока не побежден. Стоит вам попытаться вникнуть во что-нибудь без предубеждения или заговорить об объективном подходе, как вас обвинят в изворотливости и извратят ваши побуждения. Это неправильно! Именно это мы и должны изменить. Мне, как и всем остальным, известны эксцессы интеллекта; как и все остальные, я знаю, что интеллектуал – опасное животное, легко склонное к предательству. Но все это – примеры интеллигенции, которую не назовешь хорошей. Мы же говорим о смелой интеллигенции, на протяжении четырех лет платившей дорогую цену за право на самоуважение. Когда умирает такая интеллигенция, наступает ночь диктатур. Поэтому мы должны поддерживать ее права и обязанности. Только такой ценой обретет смысл французская дружба. Дружба – это наука свободных людей. А свободы не бывает без интеллекта и взаимопонимания.
В заключение я хотел бы обратиться к вам, студентам. Я не из тех, кто станет читать вам мораль. Слишком многие французы путают добродетель с анемией. Имей я право, я бы выступил перед вами проповедником страсти. Но мне хотелось бы, чтобы те, кому предстоит стать интеллигенцией завтрашнего дня, решились бы не соглашаться хотя бы по одному-двум пунктам. Мне хотелось бы, чтобы они не соглашались, когда им скажут, что интеллигенция ни для чего не нужна, и попробуют доказать, что ради успеха можно и солгать. Мне хотелось бы, чтобы они не шли на уступки перед хитростью, насилием и слабоволием. Тогда, вероятно, французская дружба перестанет считаться пустой болтовней и будет чем-то иным. Тогда, возможно, человек свободного и влюбленного в правду народа вернет себе интерес к людям, без которого мир навсегда останется необъятной пустыней одиночества.