30 октября 1956 года в Париже прошла демонстрация в честь 70-й годовщины со дня рождения испанского интеллектуала Сальвадора де Мадарьяги (1886–1978), организованная комитетом, в который вошли многие выдающиеся французские и зарубежные деятели культуры, в том числе Эдуар Эррио[109], Эдуардо Сантос, Робер Шуман[110], Поль-Анри Спаак[111], Виктория Окампо[112], Пабло Казальс[113], Карл Ясперс[114] и Андре Мальро[115]. Сальвадор де Мадарьяга, занимая пост министра просвещения, затем – министра юстиции (1931–1939), в начале гражданской войны представлял Испанию в Лиге наций, но после прихода к власти Франко был вынужден эмигрировать (в Англию, затем в Мексику и в США). Речь Камю, с которой он выступил на мероприятии, была опубликована в апреле 1957 года в журнале «Новый мир» (Monde nouveau) под названием «Партия свободы».
Отдавая дань уважения человеку, которым все мы восхищаемся и которого любим, я хотел бы привести одну цитату. Уверен, она найдет отклик в сердцах тех, кто сегодня собрался здесь, и выразит нашу гордость за судьбу и призвание нашего друга Сальвадора де Мадарьяги. Слова, 80 лет назад произнесенные Ницше, уже тогда были обращены к духу свободы: «Чтобы иметь возможность говорить правду, выбирай изгнание»[116]. Наверное, не всегда мы свободны в своем выборе изгнания. Но мы убеждены, что для того, чтобы оставаться жить в изгнании, принимая эту тяжкую долю, нужны как минимум любовь к истине и к свободе.
Ничто, кроме этой двойной страсти, не может служить лучшей характеристикой Сальвадора де Мадарьяги – при условии, что мы добавим к данному определению, что он сумел доказать это всей своей жизнью, с изяществом и юмором, которые мы так в нем ценим и которые у многих достойных людей считаются признаками приличия. Но, какой бы приличной ни выглядела его страсть к истине, она не остается менее непокорной; этот вежливый борец, и мы это знаем, – настоящий воин. Это не значит – и Сальвадор де Мадарьяга не позволит мне покривить душой, – что в результате его творчества мы вправе ожидать готовой и аккуратно перевязанной ленточкой правды. Но мы видим здесь постоянное стремление к правде, осмотрительный и дерзкий порыв духа, отказывающегося выбирать слова, отвергающего интеллектуальный комфорт и признающего только голую очевидность. Когда автор такого количества пронзительных и мудрых книг предлагает нам ту или иную идею, то или иное решение, мы можем быть уверены, что он не обращался за ними к какой-нибудь партии или церкви.
Как и множество выдающихся испанских мыслителей и вопреки распространенному мнению (однажды один глупец заявил, будто испанской философии не существует, и сразу нашлась сотня умных людей, подхвативших этот тезис), он относится к числу тех редких наших современников, кто имеет законное право носить звание философа. Несмотря на свою энциклопедическую культуру, он не считает, как наши официальные мыслители, что философия заключается в том, чтобы изучать историю философии. Очевидно, он понимает, что философия состоит в том, чтобы напрягать мысль для поиска секретов мира и одновременно правил поведения, стараться проживать жизнь в согласии с собственными мыслями и одновременно правильно анализировать свою жизнь и время. Отсюда следует, что этот искатель истины является также одним из немногих, кто способен свидетельствовать об истине. Он готов защищать то, во что верит, и если он посвящает одну половину жизни уединенным размышлениям о человеке своего времени, то другую ее половину – служению этому человеку. Поэтому я суммирую сказанное, подчеркнув, что в его лице мы чествуем не просто литератора, а аристократа от литературы.
Вместе с тем я хотел бы успокоить нашего друга и сказать, что не собираюсь осыпать его похвалами в академическом стиле. Мои намерения не так торжественны, но более серьезны. Вас уже поздравили, даже в музыке, с 70-летием со дня рождения и отдали вашему творчеству дань уважения, какого оно заслуживает. Позвольте сорокалетнему человеку просто объяснить, почему, при всем уважении и почтении к вам, он считает вас своим товарищем по борьбе.
Уверен, что эти слова вас не удивили. Но, если они вас все же удивляют, я прошу вас принять во внимание состояние нашего сообщества интеллектуалов, властителей дум, которые красуются повсюду и предлагают нам, изголодавшимся по правде и достоинству, насытиться несъедобной пищей. Тогда вам станет понятнее, в каком одиночестве были обречены жить, нуждаясь в наставлении, многие из нас, если бы не горстка таких как вы людей не продолжала неустанно и поверх любых границ проповедовать дух права, долга и чести.
Скажем откровенно: мы не были избалованы великими образцами. Я даже не говорю об общем ослаблении воли и ума тех, кто должен был вести нас и представлять. Но, даже если ограничиться областью философии, люди моего поколения, вступившие в историческую жизнь одновременно с приходом к власти Гитлера и московскими процессами, прежде всего видели философов правого направления. Из-за ненависти к части народа они оправдывали порабощение его иностранной армией и полицией. Тогда интеллигенции тоже пришлось взять в руки оружие, чтобы выправить этот достойный сожаления подход.
Однако, едва воцарился мир и к нам вернулась честь, как против ума и свободы снова возник заговор, еще более опасный. Мы видели и продолжаем видеть мыслителей левого направления, которые из-за ненависти к уже другой части народа в наилучших выражениях оправдывают подавление права на забастовку, уничтожают завоевания рабочих, поддерживают лагерный режим, запрет на свободу мысли и выражения и даже антисемитизм – при условии, что он будет прикрыт этикеткой гуманизма. Так холодный бред самобичевания за какие-нибудь десять лет превратил наших теоретиков нации и свободы в пылких прислужников наихудших тираний, расползающихся по миру, и, если назвать вещи своими именами, в поклонников заведенного порядка. Слишком многие из наших интеллектуалов и художников, охваченные этим бредом, стали напоминать девушек с постоялого двора в Перебеле[117], во все горло распевавших песни, чтобы заглушить крики несчастных путников, которых пытались зарезать гостеприимные хозяева. В общем, заговор против ума и свободы, прикрываемый историческим реализмом, ковался годами, и с ним приходилось бороться малыми силами.
На кого же, если не на таких людей, как вы, мы можем мыслью и делом опереться в этой нескончаемой и все длящейся борьбе? Своим примером и книгами вы помогли нам осознать, почему циничный реализм обладает столь страшной притягательностью. Он позволяет презирать и убивать, тогда как другой подход, ваш подход, требует понимания и постоянного усилия над собой. Вот почему интеллектуалы, не любящие напрягаться, отдают предпочтение первому. В конце концов, ум без воли много хуже блаженной глупости. Безволие охотно принимает любую беспощадную доктрину, и вот уже на наших глазах возник особый вид интеллектуала – черствого сердцем и готового во имя реализма оправдать любую жестокость.
Наблюдая за ними и слушая их гладкие речи, мы учились у вас терпению и твердости. Стекло тоже твердое, его может разрезать только алмаз, но стоит по нему ударить, и оно разлетается осколками. Значит, мы должны ждать и держаться, по возможности с улыбкой, чтобы остаться верными вашим урокам. В сущности, вы не позволили нам впасть в отчаяние от современной интеллигенции, своим примером показав, что жесткому интеллектуалу может противостоять твердый интеллектуал.
Когда мы читаем в наших специализированных журналах апологию ненависти, основанную на отрицании ее антипода – дрожащей от страха мягкости, мы благодаря вам не чувствуем себя ни испуганными, ни мягкотелыми и можем ответить, что антиподом ненависти является не робкий идеализм, а великодушная справедливость. Затем следует лишь немного подождать, и мы услышим, как наши противники закричат, что действенная справедливость невозможна без толики ненависти. История, их пресловутая история, учит их, что рано или поздно справедливость растворяется в ненависти, как ручеек в океане. Но мухи, вьющиеся вокруг рыдвана истории, не способны изменить ее ход. Они жужжат, лгут, вопят, будто народ счастлив жить в рабстве, но потом настает день, на сей раз действительно исторический, когда в столице вспыхивает восстание; восставшие гибнут, но побеждают под знаменем свободы.
Да, многоуважаемый дон Сальвадор, именно такие люди, как вы, не позволили нам отчаяться, и, когда меня попросили обратиться сегодня к вам, я подумал, что это будет первое, о чем скажу. Все, кто чувствует, что создан для восхищения и любви, и кто рискует в пустыне современного мира погибнуть от голода и жажды, бесконечно обязаны тем, кто в эти бесславные времена показал им полный достоинства гордый образ человека и мыслителя. Именно это искреннее признание я хотел бы вам выразить. Благодаря вам и еще нескольким людям у нас, вечных франтиреров, сегодня есть своя партия. Что это за партия? Это партия людей, которых сторонники жесткого тоталитаризма осыпают оскорблениями, когда мы просим их подписаться под требованиями спасти жизнь наших активистов. По этой характеристике вы легко поймете, что я говорю о либералах.
Но вы – и в этом ваша непохожесть на других – наполнили содержанием понятие либерализма, пребывавшее в агонии под грузом клеветы противников и трусости сторонников. Вы смогли сказать, что свобода заключается не в том, чтобы процветать или голодать, а в том, чтобы брать на себя гражданскую ответственность. Вы не присоединились к одному из сегодняшних конформистских течений и обозначили границы, за которыми жизненно важные для нас понятия теряют смысл. Вы неустанно повторяли, что свобода – ничто без власти, но власть без свободы – это не более чем мечта тирана; что денежные привилегии недопустимы, но не бывает общества без иерархии, а уравниловка представляет собой противоположность настоящей справедливости. Что власть легитимна только при условии, что ее приемлет население, но что прямое народное голосование таит в себе зерно анархии или тирании. Что национализм – это бич нашего времени, а международное сообщество не способно обходиться без наций, но, чтобы подняться над нациями, прежде необходимо, чтобы они существовали.
Столь проницательная, бдительная, достоверная мысль, как и пример ее применения, свидетельством чему вся ваша жизнь, делает вас достойным наследником великой испанской традиции, которая пока остается за Пиренеями единственной живой. Вы тоже занимались историей, но видели в ней, согласно прекрасной формулировке Ортеги, «блистательную войну против смерти» и, следовательно, то особое место, где человек ведет неустанный бой против сил тьмы, во имя жизни и свободы.
В этом секрет вашей молодости и силы, потому что вы не дали никаким предубеждениям усыпить себя. Приведу всего один пример. Хотя мы с вами об этом и не говорили, но я понимаю, какие чувства вы испытываете сегодня по отношению к героическому восстанию венгерских студентов и рабочих. Но я также знаю, что вы посмеялись бы, услышав протесты Франко, явно навеянные Герникой, против призыва иностранных войск для подавления вооруженного народного восстания. Вы посмеялись бы, как и я, презрительно. Мы действительно полностью солидарны с венгерским народом, восставшим против иностранного владычества. Но мы так же солидарны с угнетенным испанским народом и ждем его освобождения, украденного у него разъединенными нациями.
Недавно вы не без горечи писали о том, что негодование выдыхается. Это правда. Хуже того, оно организуется, приобретает регулярность и однонаправленность. Наши протестанты превращаются в паралитиков. Они сортируют жертв и от одних приходят в умиление, а других считают отвратительными. Вы же с присущей вам проницательностью обозначили один из недугов, которыми мы страдаем, и добавили: «Мы вынуждены искать надежду в самом своем отчаянии. Человечество пало так низко, что уже не может подняться». Но, говоря это сейчас, в момент нашего глубокого разочарования, вы забываете, что мы знаем вас и помним ваши уроки. Вы забываете, что борьба, которую вы и вам подобные вели на протяжении долгого времени, начинает приносить плоды. Позвольте же одному из ваших читателей в завершение этой речи напомнить ваши же слова: «В битве человека за свет и свободу не бывает передышки». История не стоит на месте ни в счастье народов, ни в их горе. Сегодня, когда нам кажется, будто наши бедствия достигли пика, просыпается надежда, человечество появляется и свобода снова озаряет своими лучами захваченные в плен города!
Европа восстает из небытия в крови невинных жертв, заплатив ужасную цену, и мы, для кого каждая человеческая жизнь бесценна, не можем приветствовать ее возрождение криками радости. Но она возродится, и мы встретим ее со всей серьезностью. Она возродится на Западе и на Востоке, в Мадриде и в Будапеште, и у нее будет ваше лицо. Европа узнает своих учителей, потому что уже отвергла лжепророков.
«Земля продолжает вращаться», – сказал министр иностранных дел Шепилов[118], комментируя варварское вторжение русских войск. Она действительно продолжает вращаться, а вместе с ней тускнеет слишком долго торжествовавшая ложь и лучи правды рассеивают тьму. Рушатся искусственные миры, построенные на крови и страхе, и те, кто прославлял их эффективность, растерянно молчат. Нам внушали, будто свобода не нужна и потому с неизбежностью исчезнет, но она способна за один день обратить в пыль тысячи ученых томов и армии, державшие ее в заточении. Свобода снова на марше, и миллионы людей снова понимают, что она – единственная закваска истории, смысл их жизни и хлеб, которым нельзя насытиться.
Если сегодня возрождается надежда, и к нам возвращается честь, знайте, что этим мы обязаны таким людям, как вы, всем тем, кто, не испытывая ни страха, ни ненависти, просто не сдался. Вот почему, завершая свое выступление, я не стану желать вам отдыха, хотя многие сочтут, что вы его заслужили. Вы нам еще нужны. Вы нам необходимы, чтобы мы могли продолжить начатое. Точно зная, что это отвечает порыву вашего молодого сердца, я желаю вам постоянной и гордой борьбы за свободу; я желаю вам свободы, какую вы и мы ставим превыше всего.
К этому неудобному пожеланию от себя добавлю выражение своей личной признательности и дружбы, в искренности которых вы не сомневаетесь. Разве можно забыть, что во времена, когда вокруг творилось столько предательств, вы остались верны нашей общей цели? И разве мы сможем удержаться, чтобы сегодня вечером не повторить в ваш адрес слова, которые умирающий Тургенев написал Толстому: «Как я был рад быть вашим современником»[119]. Но мы – нечто большее, чем ваши современники (среди наших современников есть такие, на кого трудно положиться), мы делили с вами ваши тревоги и надежды, наши поражения были вашими поражениями, и нашим долгожданным освобождением мы будем обязаны вашему примеру и деятельности, которую вы продолжаете во имя нашей общей чести.