В статьях, напечатанных в журнале «Экспресс» осенью 1955 года, Альбер Камю призвал различные силы, участвующие в алжирском конфликте, к диалогу и потребовал от них, в первую очередь, щадить гражданское население. Переходя от слов к делу, 22 января 1956 года он выступил в Алжире, в «Круге прогресса», со своим «Призывом к гражданскому перемирию». Если в зале, где состоялась встреча, атмосфера между арабами и французами была вполне дружеской, то на улице в это время проходили бурные демонстрации, и радикалы из движения за Французский Алжир скандировали: «Смерть Камю!» Встреча завершалась в накаленной обстановке и едва не привела к открытым столкновениям. Убедившись в провале своей затеи, Камю покинул «Экспресс» и принял решение больше не высказываться публично на тему Алжира. Тем не менее он продолжил предпринимать непубличные действия, ходатайствуя о помиловании многих приговоренных к смертной казни участников событий. Призыв Камю был опубликован в еженедельнике «Завтра» (Demain) 26 января 1956 года, а затем включен автором в третий том его «Злободневных заметок» («Алжирские хроники»; 1939–1958).
Дамы и господа!
Несмотря на предосторожности, на которые пришлось пойти организаторам этой встречи, несмотря на все трудности, с какими мы столкнулись, сегодня буду говорить не во имя размежевания, а во имя объединения. Это мое самое горячее желание. Я глубоко разочарован – и это еще мягко сказано – тем, какой резкий отпор получило это мое желание, и тем, например, что человеку, писателю, посвятившему часть своей жизни Алжиру, отказывают в праве выразить свое мнение, даже не поинтересовавшись, о чем именно он собирается говорить. Но это же одновременно свидетельствует о том, что мы должны немедленно предпринять усилия для успокоения конфликтующих. Эта встреча была необходима хотя бы для того, чтобы показать, что не все шансы на диалог потеряны, чтобы всеобщее уныние не обернулось готовностью согласиться с худшим.
Я не зря сказал «диалог», потому что пришел сюда не читать лекцию. По правде говоря, в нынешних обстоятельствах мне на это не хватило бы духу. Но мне показалось возможным – и я даже счел это своим долгом – повторить перед вами призыв к простой человечности, способный хотя бы по одному пункту снизить накал ярости и объединить алжирцев – и французов, и арабов, – не требуя от них отречения от своих убеждений. Этот призыв, поддержанный организационным комитетом сегодняшней встречи, обращается к обоим лагерям с просьбой принять условия гражданского перемирия, касающиеся безопасности ни в чем не повинных людей.
Сегодня я хочу лишь объяснить вам смысл этой инициативы и постараюсь сделать это кратко.
Для начала напомним, что – я подчеркиваю – наш призыв не касается вопросов политики. Будь иначе, я не взял бы на себя смелость об этом говорить. Я не политик, мои склонности и убеждения далеки от стремления выступать с высоких трибун, и если я здесь оказался, то только под давлением обстоятельств и потому, что иногда именно так понимаю свое писательское ремесло. Впрочем, в том, что касается алжирской проблемы, у меня, особенно по мере того, как ускоряются события и растет взаимное недоверие, больше сомнений, чем уверенности. Единственное, что побуждает меня высказаться на данную тему, – это то, что я переживаю происходящее в Алжире как свою личную трагедию и не могу радоваться ни одной смерти ни с одной стороны. На протяжении двадцати лет, располагая скромными средствами, я делал все, чтобы способствовать установлению согласия между двумя нашими народами. Наверное, можно посмеяться над проповедником примирения, которому сама история показывает, как два любимых им народа сталкиваются в смертоносной взаимной ярости. Но самому ему не до смеха. Наблюдая за этой катастрофой, он думает об одном – как избавить свою страну от лишних страданий.
Следует также добавить, что люди, взявшие на себя инициативу поддержать этот призыв, выступают не как политики. В их числе есть представители видных религиозных семейств, пожелавшие, в полном согласии со своим высоким призванием, исполнить долг человечности. Среди них есть также люди, которых ничто – ни профессия, ни внутренний настрой – не побуждало участвовать в публичной деятельности. Большинству из них вполне хватало своей работы, полезной обществу, чтобы наполнить смыслом их жизнь. Они могли бы, как многие другие, остаться в стороне и считать потери, время от времени печально вздыхая. Но они решили, что продолжать строить, преподавать и творить можно только в условиях щедрой жизни, а не в царстве кровавой ненависти. Подобное решение, чреватое серьезными последствиями и обязательствами, не дает им никаких особых прав, кроме одного: права потребовать, чтобы остальные задумались над тем, что они предлагают.
Наконец, пора сказать, что мы не стремимся добиться от вас политического участия. Если бы мы ставили вопрос таким образом, то рисковали бы не получить согласия, в котором нуждаемся. Мы можем придерживаться разных точек зрения на необходимость принятия тех или иных решений и даже на методы их принятия. Снова сталкивать сто раз определенные – и искаженные – позиции в настоящий момент означало бы только увеличивать груз оскорблений и ненависти, под которым барахтается, задыхаясь, наша страна.
Но нас объединяет, по крайней мере, одно – это любовь к нашей общей земле и тревога за нее. Тревога за будущее, которое с каждым днем становится все менее ясным; страх перед опасностью тупиковой борьбы, перед уже заметной и более серьезной экономической дестабилизацией, грозящей обрести такой размах, что не найдется ни одной силы, способной в обозримое время позволить Алжиру снова подняться.
Именно к этой тревоге мы обращаемся, особенно в лице тех, кто уже выбрал свой лагерь. Ведь даже у самых решительных среди них, готовых броситься в гущу схватки, я знаю, остается что-то, что не приемлет убийства и ненависти, что мечтает о счастье Алжира.
К этой доле в каждом из вас, французов или арабов, мы обращаем свой призыв. Тем, кто не желает, чтобы эта великая страна раскололась надвое и без руля и ветрил направилась к гибели, мы, не вспоминая об ошибках прошлого и тревожась только о будущем, хотим сказать, что сегодня возможно прежде всего объединиться по этому конкретному пункту, а затем спасти человеческие жизни и подготовиться к созданию более благоприятной для разумной дискуссии атмосферы.
Скромность этой цели и одновременно ее большое значение должны, на мой взгляд, заслужить вашу широкую поддержку.
О чем идет речь? О том, чтобы арабское движение и французские власти, не вступая в контакт и не принимая на себя никаких обязательств, выступили с заявлением, согласно которому гражданское население, пока длятся волнения, будет в любом случае пользоваться защитой и уважением своих прав. Для чего нужна эта мера? В первую очередь, и я не слишком на этом настаиваю, потому что, как уже сказал, этого требует простая человечность. Каковы бы ни были давние и глубокие причины алжирской трагедии, факт остается фактом: ничто не может служить оправданием гибели невинного человека. На протяжении истории люди, не способные предотвратить войну, старались смягчить ее последствия. Какими бы ужасными и отвратительными ни были последние мировые войны, организациям, действовавшим на основе солидарной помощи, все же удалось разорвать окружающий мрак слабым лучом сочувствия и не позволить нам впасть в полное отчаяние относительно человеческой природы. Это становится тем более необходимым, если речь заходит о схватке, имеющей все признаки братоубийственной бойни, когда во мраке смятения солдаты уже не различают, кто перед ними – мужчина или женщина, противник или рабочий. С этой точки зрения, даже если наша инициатива спасет хотя бы одну жизнь, она уже будет не напрасной.
Но у нее есть и другие оправдания. Каким бы темным ни рисовалось нам будущее Алжира, оно небезнадежно. Если каждый, араб или француз, постарается задуматься о резонах противника, могут появиться по меньшей мере признаки плодотворной дискуссии. Но если каждый из алжирских народов, обвиняя другого в том, что он начал первый, сочтет своим долгом наброситься на него в приступе ксенофобского бреда, то всякая надежда на согласие будет окончательно утоплена в крови. Не исключено, и в том самая большая наша тревога, что мы движемся к этому ужасному исходу. Но пока этого не произошло – и не должно произойти, – все мы, арабы и французы, отвергающие разрушительное безумие нигилизма, в последний раз обращаемся к миру с призывом к разуму.
Именно разум служит доказательством того, что, по крайней мере, по этому пункту французская и арабская солидарность осталась незыблемой – в смерти и в жизни, в разрушении и в надежде. Чудовищный лик этой солидарности проявляется в адской диалектике, согласно которой то, что убивает одних, убивает и других, когда каждый обвиняет другого и оправдывает собственное насилие насилием противника. Тогда вечная распря вокруг того, кто первый начал, теряет смысл. Два народа, одновременно и похожие один на другой, и разные, но в равной мере достойные уважения, не сумевшие ужиться рядом, яростно обрекают себя на общую гибель.
Однако существует и сообщество надежды, служащее оправданием нашему призыву. Оно опирается на действительность, против которой мы бессильны. На этой земле живут на протяжении столетия миллион французов и на протяжении веков – миллионы мусульман, арабов и берберов; здесь действует множество влиятельных религиозных общин. Эти люди должны жить вместе, на том перекрестке дорог и рас, куда поместила их история. Они на это вполне способны, но при условии, что каждый из них по собственной воле сделает несколько шагов навстречу другому. Тогда наши различия будут не противопоставлять нас друг другу, а помогать нам. Что касается меня, то в данном случае, как и во всех остальных, я верю только в различия и не верю в единообразие. Прежде всего потому, что первые представляют собой корни древа свободы, живительные соки созидания и культуры, и, если их обрубить, дерево засохнет. Тем не менее мы стоим друг против друга, словно охваченные параличом, понимая, что выход из него возможен только путем краткого и бурного приступа насилия. Борьба приобрела непримиримый характер, подняв с каждой стороны волну неудержимой злобы; страсти настолько накалены, что никакие договоренности невозможны.
«Обсуждать больше нечего», – вот возглас, убивающий всякую надежду на будущее и на жизнь. Отныне начинается слепая схватка, в которой француз не желает видеть араба, даже если понимает, что требования последнего на уважение своего достоинства справедливы; точно так же араб не желает видеть француза, даже если понимает, что и алжирские французы имеют право на безопасную и достойную жизнь на нашей общей земле. Оглушенный гневом и ненавистью, никто не желает слушать другого. Любое предложение, на что бы оно ни было направлено, вызывает недоверие, мгновенно искажается и становится неосуществимым. Вокруг нас постепенно стягивается запутанный клубок старых и новых обвинений, застарелой мести, неутоленных обид, подпитывающих одна другую, как в многолетних семейных конфликтах, когда взаимные претензии копятся на протяжении поколений, так что даже самые неподкупные и человечные судьи уже не в состоянии разобраться, на чьей стороне правда.
Разрешение подобной ситуации с трудом поддается воображению, и надежда на союз французов и арабов, на мирный и созидательный Алжир тускнеет с каждым днем.
Если мы хотим немного поддержать эту надежду – хотя бы до того дня, когда станет возможной осмысленная дискуссия, – если мечтаем, чтобы у этой дискуссии появился шанс на поиск приемлемого решения на основе взаимности и понимания, мы должны воздействовать на сам характер конфликта. Мы слишком скованы масштабом драмы и сложным комплексом бушующих вокруг нее страстей, чтобы рассчитывать, что нам удастся прямо сейчас остановить враждебные действия. Это потребовало бы, чтобы каждый из нас занял четкую политическую позицию, что в настоящее время еще больше разделило бы нас.
Но мы можем, по крайней мере, воздействовать на самые отвратительные аспекты этой схватки и, не пытаясь изменить существующее положение, предложить отказаться от того, что делает ее столь ожесточенной, – от убийства невинных жертв. Тот факт, что сегодня здесь собрались и французы, и арабы, одинаково обеспокоенные перспективой свершения непоправимого и обрушения в необратимое, дает нам серьезные основания надеяться, что мы достучимся до обоих лагерей.
Если бы появился шанс, что наше предложение будет принято – а такой шанс есть, – то мы не только спасли бы бесценные жизни, но и восстановили бы благоприятную для здоровой дискуссии атмосферу, не отравленную абсурдной непреклонностью. Мы подготовили бы площадку для более справедливого и сложного понимания алжирской проблемы. Благодаря этой частичной разморозке мы смогли бы надеяться, что однажды монолитный блок ненависти и безумных требований, в который превратился каждый из нас, будет разрушен. Тогда слово возьмут политики, и каждый снова получит право защищать свои убеждения и объяснять, чем он не похож на других.
Во всяком случае, это тот узкий вопрос, по какому мы могли бы для начала объединиться. Любая более широкая платформа пока обернется для нас дополнительным полем битвы. Мы должны набраться терпения.
Но по зрелом размышлении я не верю, что найдется хотя бы один француз или араб, который откажется поддержать эту ограниченную, однако чрезвычайно важную акцию. Для большей убедительности давайте попробуем представить, что произойдет, если эта инициатива, несмотря на все предосторожности и узкие рамки, в которые мы ее заключаем, провалится. Возникнет окончательный разрыв, разрушение последней надежды, и наступит такая беда, какую мы даже не в состоянии вообразить. Те из наших отважных арабских друзей, кто сегодня пришел на эту встречу на нейтральной территории, подвергаемой угрозам с двух сторон, кто с душевной мукой и огромным трудом противостоит эскалации, будут вынуждены уступить грубой силе и покорятся неизбежности, уничтожающей любую возможность диалога. Прямо или косвенно, но они вступят в войну, хотя могли бы оставаться сторонниками мира. Вот почему в интересах каждого француза помочь им избежать этого неотвратимого исхода.
Точно так же в интересах умеренных арабов помочь нам избежать другой неизбежности. Если нас постигнет неудача и мы продемонстрируем свое бессилие, французы, придерживающиеся либеральных взглядов и верящие в мирное сосуществование французов и арабов, в то, что оно гарантирует защиту прав тех и других, в то, что только оно способно спасти народ этой страны от катастрофы, не посмеют открыть рта.
Вместо широкой общности, о какой они мечтают, они будут вынуждены присоединиться к той единственной реально действующей силе, способной поддержать их, то есть к Франции. В этом случае и мы, в свою очередь, из-за своего молчания или умышленного заявления будем вовлечены в войну. Я не могу для иллюстрации этой двойной эволюции, пугающей и требующей от нас срочных действий, говорить от имени наших арабских друзей. Но я свидетельствую, что она возможна и во Франции. Так же, как здесь я почувствовал недоверчивость арабов к любым предложениям со стороны, во Франции, и вы должны об этом знать, тоже растут подозрительность и сомнения, и велик риск, что они распространятся шире, если французы, все еще напуганные продолжением войны в Эр-Рифе после возвращения султана[106] и оживлением партизанского движения в Тунисе[107], в результате непримиримой схватки придут к выводу, что цель этой войны – не только восстановление справедливости по отношению к одному из народов, но и осуществление его международных амбиций – за счет Франции и ценой ее окончательного разорения. Тогда многие французы начнут рассуждать так же, как большинство арабов, если, утратив всякую надежду, смирятся с неизбежным. Вот как будут звучать эти рассуждения: «Мы французы. Тот факт, что наш противник сражается за правое дело, не заставит нас признать, что Франция и ее народ, достойный величия, не правы. Вы не добьетесь от нас, чтобы мы восхваляли любой национализм, кроме французского, и отпускали все грехи, кроме грехов Франции. Мы доведены до крайности и поставлены перед выбором, и наш единственный выбор – это наша собственная страна».
Тогда, приводя друг другу одни и те же аргументы, но с разным зна́ком, наши народы окончательно разойдутся, а Алжир на долгие годы превратится в руины, хотя еще сегодня хватило бы простого желания подумать, чтобы изменить ход событий и предотвратить наихудший сценарий.
Такова грозящая нам двойная опасность, ставка в навязанной нам смертельной игре. Или нам удастся договориться хотя бы в одном, объединиться и уменьшить размеры бедствия, тем самым способствуя поиску удовлетворительного решения, или мы останемся разобщенными, никого не сможем переубедить, и этот провал определит наше будущее. Вот чем объясняется наша инициатива и ее неотложность. Вот почему мой призыв носит столь настоятельный характер. Если бы в моей власти было дать право голоса молчанию и тревоге каждого из нас, именно им я бы к вам обратился. Что до меня, то я страстно полюбил эту землю, на которой родился, получил от нее все, что позволило мне стать собой. Я никогда не отделял себя от населяющих ее людей, к какой бы расе они ни принадлежали, и считал нас друзьями. Я пережил и разделил с ними все их многочисленные беды, но этот край навсегда остался для меня землей счастья и творческой энергии. Я не могу смириться с тем, что она надолго превратится в землю горя и ненависти.
Я знаю, что великие исторические трагедии часто завораживают людей своим ужасным ликом. Они замирают перед ним, не способные решиться ни на что, кроме ожидания. Люди стоят и ждут, пока однажды их не поглотит Горгона. Я хотел бы, напротив, разделить с вами свою убежденность в том, что этот морок можно разрушить, что наше бессилие – не более чем иллюзия, что порой хватает силы духа, ума и мужества, чтобы посрамить и опрокинуть судьбу. Нужна только воля – но не слепая, а твердая и мудрая.
Мы слишком легко поддаемся неизбежности, соглашаемся верить, что кровь способна двигать историю, а сильный всегда побеждает слабого. Наверное, рок действительно существует. Но задача людей – не склоняться перед ним и не принимать его законов. Если бы в далекой древности люди склонялись перед роком, мы до сих пор жили бы в доисторические времена. Задача людей, обладающих культурой и верой, не в том, чтобы дезертировать с полей исторических сражений, но и не в том, чтобы поддерживать их жестокость и бесчеловечность. Она в том, чтобы помочь человеку выстоять против всего, что его угнетает, и вырваться на свободу, преодолев роковую неизбежность.
Только при этом условии история действительно движется вперед, то есть созидает новое. В остальных случаях она повторяется, и из ее окровавленной пасти вырывается одно и то же нечленораздельное злобное рычание. Сегодня мы слышим его, но тем не менее перед нашим веком открываются другие перспективы. Мы практически устраиваем дуэли на ножах, тогда как мир мчится в будущее на скорости сверхзвуковых самолетов. В один и тот же день газеты сообщают о наших ужасающих провинциальных стычках и о создании европейского атомного агентства. Уже завтра, если Европа сумеет разрешить свои внутренние противоречия, на континент хлынут потоки богатств, которые доберутся и сюда, превратив наши проблемы в воспоминание, а нашу ненависть – в пережиток прошлого.
Ради этого будущего, пока трудно вообразимого, но близкого, мы должны сплотиться и стать плечом к плечу. Особенно ярко весь удручающий абсурд переживаемой нами трагедии проявляется в том, что ради приближения перспективы мирового масштаба сегодня мы должны добиться хотя бы объединения и, не претендуя ни на что большее, просто потребовать, чтобы в одном одиноком уголке мира перестали гибнуть невинные люди. Какой бы трудной и неблагодарной ни была наша задача, мы обязаны взяться за нее со всей решимостью, чтобы однажды заслужить право жить свободными людьми, то есть такими, которые не желают ни сеять страх, ни существовать под гнетом страха.