В одном интервью, данном в 1958 году, Альбер Камю назвал Достоевского «истинным пророком» ХХ века. Творчество этого пророка он открыл для себя в двадцатилетнем возрасте, когда учился в университете Алжира. Там же в 1938 году с труппой руководимого им театра «Экип» Камю осуществил постановку «Братьев Карамазовых» и исполнил роль Ивана. В дальнейшем он много размышлял о творчестве Достоевского, что нашло отражение в его эссе «Миф о Сизифе» и «Человек бунтующий», а также в «Записных книжках». Наконец, после «долгих лет упорной работы» в 1959 году Камю осуществил один из самых давних и дорогих ему замыслов – написал адаптацию для сцены романа «Бесы». Несколькими годами ранее, в 1955 году, он принял участие в посвященной Достоевскому встрече, организованной по инициативе «Радио-Европа». Текст, написанный им для этого мероприятия и приводимый ниже, был опубликован в журнале «Темуэн» в 1957 году.
Несколько месяцев назад я встретился с молодым и симпатичным советским парнем, который меня очень удивил, пожаловавшись, что великие русские писатели недостаточно переведены на французский язык. Я сообщил ему, что великая русская литература XIX века переведена у нас больше и лучше, чем любая другая той же эпохи. Его удивление переросло в изумление, когда я добавил, что без Достоевского французская литература ХХ века никогда не стала бы той, какая она есть, и для убедительности заключил: «Вы находитесь в кабинете писателя, глубоко погруженного в идейный контекст своего времени. Какие два портрета вы видите у него на стенах?» Молодой человек повернулся в указанном мной направлении, и его лицо просветлело: он увидел портреты Толстого и Достоевского.
Я отношу этот свет, озаривший лицо моего юного друга и сам по себе способный заставить нас забыть обо всех глупостях и жестокостях, которые существуют сегодня, чтобы разделять людей, не на счет России или Франции, а на счет творческого гения, сияющего поверх границ и почти беспрестанно ощущаемого во всем, что написал Достоевский.
Я познакомился с его творчеством, когда мне было 20 лет, и потрясение, которое я испытал, длится еще и сегодня, 20 лет спустя. Я причисляю «Бесов», наряду с «Одиссеей», «Войной и миром», «Дон Кихотом» и пьесами Шекспира, к нескольким величайшим произведениям, венчающим гигантскую пирамиду творений человеческого духа. Достоевский вызвал мое восхищение прежде всего тем, что благодаря ему открылось для меня в человеческой природе. Откровение – вот самое точное слово. Он говорил нам о том, что мы и сами знаем, но отказываемся признавать. Кроме того, Достоевский потакал моей отчасти самодовольной любви к проницательности как таковой. Но очень скоро, по мере того как я проживал жестокую драму своей эпохи, я полюбил в Достоевском писателя, который познал и самым глубоким образом выразил нашу историческую судьбу. Для меня Достоевский – прежде всего автор, сумевший задолго до Ницше понять современный нигилизм, дать ему определение, предсказать его чудовищные последствия и попытавшийся указать нам путь к спасению. Главной темой для него оставался тот глубинный дух, дух отрицания и смерти, что стремится к ничем не ограниченной свободе, когда «все позволено», и приходит к разрушению всего сущего и всеобщему порабощению. Его личная му́ка состояла в том, что он одновременно участвовал в этом процессе и отвергал его. Трагическая надежда Достоевского заключалась в том, чтобы исцелить унижение унижением, а нигилизм – отрицанием.
Человек, написавший: «А которые в Бога не веруют, ну те о социализме и об анархизме заговорят, о переделке всего человечества по новому штату, так ведь это один же черт выйдет, все те же вопросы, только с другого конца»[105], знал, что отныне наша цивилизация будет требовать спасения для всех – или ни для кого. Но он также понимал, что не может быть спасения для всех, если мы забудем о страданиях одного. Иначе говоря, Достоевский не хотел религии, которая не была бы социалистической в самом широком смысле слова, но отвергал социализм, который не был бы религиозным в самом широком смысле слова. Таким образом, он спас будущее истинной религии и подлинного социализма, хотя современный мир, судя по всему, считает, что он заблуждался по обоим этим вопросам. Величие Достоевского (как и величие Толстого, который говорил то же самое, но по-другому) будет только расти, потому что наш мир или погибнет, или признает его правоту. Но в любом случае, погибнет мир или возродится, Достоевский будет прав. Вот почему он, вопреки и благодаря своим слабостям, исполином возвышается над нашей литературой и историей. Еще и сегодня Достоевский помогает нам жить и надеяться.