7 декабря 1955 года Альбер Камю выступил с речью на банкете, устроенном в Париже в честь Эдуардо Сантоса, с 1938 по 1942 год президента Республики Колумбия, затем главного редактора газеты либерального направления «Эль Тьемпо». С 1948 года, когда в Колумбии вспыхнул вооруженный конфликт между сторонниками Либеральной и Консервативной партий, на здание редакции было совершено множество нападений, а в 1952 году в нем устроили пожар. В 1953 году, после военного переворота, организованного генералом Густаво Рохасом Пинильей, газету «Эль Тьемпо» закрыли, потому что Эдуардо Сантос отказался печатать в ней правительственное коммюнике. Речь Камю на этом банкете была впервые публикована в «Тетрадях прав человека» (январь – февраль 1956 года), а затем, с добавлением постскриптума, в журнале «Пролетарская революция» в ноябре 1957 года. Ниже приводится именно эта последняя версия выступления.
Сегодня мы с гордостью принимаем здесь посла, не похожего на других. Я читал, что правительство, воспользовавшись печальной привилегией закрыть крупнейшую в Южной Америке газету, прежде предложило ее главному редактору, в прошлом президенту Эдуардо Сантосу, должность посла в Париже. Вы, господин президент, отказались от этой чести, но не потому, что презираете Париж, а потому, и нам это известно, что любите Колумбию, а также потому, что наверняка знаете: иногда правители считают посольские должности за границей чем-то вроде почетной отставки для неудобных граждан. Вы остались в Боготе, вы, верный своему призванию, стали неудобным, и вас подвергли цензуре – на сей раз без дипломатических ухищрений и с самым откровенным цинизмом. Однако тем самым вас удостоили тех единственных титулов, которые позволяют нам сегодня видеть в вас настоящего посланника Колумбии, и не только в Париже, но и во всех столицах, где слово «свобода» заставляет биться сильнее сердца людей.
Быть свободным человеком не так легко, как кажется. Те, кто утверждает, что это просто, на самом деле решили отказаться от свободы. Ведь от свободы отказываются не потому, что, как нам внушают, она дает преимущества, а потому, что сопряжена с тяжким трудом. Напротив, те, для кого их ремесло и страсть заключаются в наполнении понятия свободы содержанием прав и обязанностей, знают, что это ежедневный труд, неустанная бдительность и постоянное служение, в котором гордость и скромность участвуют наравне. Если сегодня мы готовы выразить вам свои теплые чувства, то потому, что вы целиком и не щадя себя отдались этому служению. Вы отвергли бесчестье и не пожелали под давлением правительства добровольно отречься от своих идей. Вы предпочли смириться с закрытием вашей прекрасной газеты, но не согласились отдать ее во власть лжи и деспотизма. Бесспорно, вы принадлежите к числу несгибаемых борцов, заслуживающих безоговорочного уважения. Однако все это еще не сделало бы вас борцом за свободу. Есть немало людей, кто пожертвовал многим ради ошибочных целей; я всегда думал, что героизма и жертвенности недостаточно, чтобы оправдать любой поступок. Само по себе упорство еще не добродетель. Но то, что наполняет ваше сопротивление подлинным значением, превращает вас в образец товарища, которого мы горячо приветствуем, это то, что в сходных обстоятельствах, когда вы были президентом Колумбии, вы не только не использовали свою власть, чтобы подвергнуть противников цензуре, вы не позволили закрыть газету ваших политических оппонентов.
Одного этого поступка довольно, чтобы приветствовать в вашем лице по-настоящему свободного человека. У свободы много сыновей, и не все они законные, и не все заслуживают восхищения. Есть такие, кто рукоплещет ей только тогда, когда она предоставляет им преимущества, и при первой опасности запирает рот на замок; мы не считаем их своими. Но есть и те, кто, по выражению Бенжамена Констана[101], не стремится ни к страданию, ни к овладению средствами подавления; кто хочет свободы и для себя, и для других; кто, будучи современником века нищеты и террора, обрекающего людей на безумия угнетения, остается тем самым живым зерном, дремлющим под снегом, о котором говорил один из наших величайших сподвижников[102]. Когда буря утихнет, именно они накормят мир.
Мы знаем, что такие люди редки. Сегодня у свободы не так много союзников. Мне уже случалось говорить, что истинной страстью ХХ века стало раболепие. Это горькое признание, способное нанести обиду тем, кто, как вы, подает нам пример ежедневной жертвенности и помогает выживать. Мне хотелось лишь выразить не покидающий меня страх перед тем, как выдыхается либеральная энергия и проституируются слова, страх перед клеветой на жертв, сочувственным оправданием угнетения и маниакальным восхищением грубой силой. Замечаем, как множится число тех, о ком можно сказать, что они находят удовольствие в раболепии и превращают его в составную часть добродетели. Мы видим, как интеллигенция ищет оправданий собственной трусости и без труда их находит, ведь всякая трусость имеет свою философию. Расчетливое возмущение, дружное молчание – история обретает черты плаща Ноя, наброшенного на жертв, поскольку они выглядят непристойно. Никто не желает брать на себя настоящую ответственность; все слишком устали, чтобы хранить верность или выражать собственное мнение вместо того, чтобы примкнуть к той или иной партии, к той или иной группировке, где будут думать, возмущаться и строить планы за тебя. Судя по всему, современная интеллигенция оценивает истинность учений и причин исключительно в зависимости от количества бронетанковых дивизий, которые те могут выставить. Отныне хорошо то, что оправдывает убийство свободы, будь то нация, народ или величие государства. Тираны всегда прикрывались заботой о благосостоянии народа, а теперь их прислужники используют тот же аргумент для очистки собственной совести. А ведь ничего не стоит разрушить его, крикнув: если вы печетесь о счастье народа, дайте ему право голоса, и он сам скажет, какого счастья хочет, а какого нет. На самом деле, те, кто прибегает к подобным алиби, отлично понимают, что все это ложь. Они предоставляют своей интеллектуальной обслуге право в нее верить и доказывать остальным, что для выживания религии, патриотизма или справедливости необходимо принести в жертву свободу. Как будто изгнанная свобода исчезает не последней, следуя за всем, что наполняло нашу жизнь смыслом. Нет, свобода умирает не в одиночку. Вместе с ней навсегда уходит справедливость, патриотизм агонизирует, и каждый день корчатся на кресте все новые невинные жертвы.
Разумеется, свобода не решает всех проблем и у нее есть свои ограничения. Свобода одного заканчивается там, где начинается свобода другого; никто не имеет права на абсолютную свободу. Граница, где начинается и заканчивается свобода, где уравновешиваются права и обязанности, именуется законом, и государство также должно подчиняться ему. Если оно от этого уклоняется и лишает своих граждан блага пользоваться защитой закона, это называется должностным преступлением. В августе в Колумбии было совершено должностное преступление, как двадцать лет назад было совершено должностное преступление в Испании. Ваш пример помогает нам не забывать, что с теми, кто совершает их, не может быть компромисса. От них отрекаются, с ними борются.
Вашим полем битвы была пресса. Возможно, от медленной деградации идеи свободы больше пострадала свобода прессы. У нее есть свои сутенеры, собственные полицейские. Сутенер марает прессу в грязи, полицейский превращает ее в рабу, и оба для оправдания своих противозаконных действий ссылаются друг на друга. Они напоминают мне господ, желающих спасти сиротку и дать ей приют, не упоминая о том, что этим приютом станет тюрьма или бордель. Поэтому у сиротки есть основания отказаться от подобных торопливых предложений помощи и принять решение самой за себя бороться и самостоятельно распоряжаться своей судьбой.
Нельзя сказать, что пресса как таковая есть абсолютное благо. Виктор Гюго в одной из речей сказал, что пресса – это ум, прогресс и бог знает что еще[103]. Как уже старый журналист, я знаю, что это далеко не так, а реальность выглядит гораздо менее утешительно. Но в каком-то смысле пресса – это нечто большее, чем ум и прогресс; она – совокупность того и другого, а также множества других вещей. Наверное, свободная пресса может быть хорошей и плохой, но одно нужно сказать с уверенностью: без свободы она всегда будет плохой – иного не дано. Если мы знаем, на что – и в хорошем, и в дурном – способен человек, то нам известно и то, что защищать надо не отдельного человека, а те возможности, которые в нем скрыты, то есть в конечном счете его свободу. Что до меня, то признаюсь, я могу любить все человечество в целом, разве что размытой и немного абстрактной любовью. Но я так сильно люблю некоторых ныне живущих или уже умерших людей и так ими восхищаюсь, что всегда тревожусь за тех, в ком есть нечто, способное в один прекрасный день, возможно, сделать их похожими на людей, которых я люблю, и это нечто нуждается в защите. Свобода – всего лишь шанс стать лучше, тогда как рабство – верный путь к тому, чтобы сделаться хуже.
Итак, если, несмотря на все компромиссы и раболепие, надо продолжать видеть в журналистике, пока она свободна, одну из величайших профессий нашего времени, то лишь в той мере, в какой она позволяет таким людям, как вы и ваши сотрудники, самым достойным образом служить своей стране и эпохе. Свобода прессы не дает народам гарантии повести их по пути к справедливости и миру. Но без свободы прессы они гарантированно не пойдут по этому пути. Потому что справедливость для народов невозможна без признания их прав, а никакая реализация прав невозможна без того, чтобы открыто обсуждать их. В этом отношении надо доверять тому, что говорила еще Роза Люксембург: «…без свободной, неограниченной прессы, без беспрепятственной жизни союзов и собраний совершенно немыслимо именно господство широких народных масс»[104].
Нет и не может быть никакого компромисса в вопросе свободы. Она не только обеспечивает культурные преимущества, как в том пытаются нас убедить лицемеры. Свобода гарантирует права трудящихся. Те, кто ради оправдания своей тирании противопоставляет труд и культуру, никогда не заставят нас забыть, что все, что угнетает ум, порабощает и труд, и наоборот. Стоит заткнуть рот интеллигенции, и труженик попадает в рабскую зависимость; точно так же, если пролетарий опутан цепями, интеллектуал вынужден молчать или лгать. Короче говоря, тот, кто посягает на правду или на выражение правды, в конце концов, уродует правосудие, даже если думает, будто служит ему. С этой точки зрения, мы никогда не признаем, что пресса правдива потому, что революционна; она может быть революционной только в том случае, если она правдива, а не наоборот. Пока мы помним эти очевидные вещи, ваше сопротивление, господин президент, сохранит свой истинный смысл; далеко не одиночное, оно станет факелом в нашей долгой борьбе и не позволит нам свернуть с избранного пути.
Колумбийское правительство обвинило газету «Эль Тьемпо» в том, что она стала государством в государстве. Вы совершенно справедливо отмели эти упреки. Но и ваше правительство было по-своему право, хотя в таком смысле, какой ему явно не понравился бы. Дело в том, что, выступая с подобным заявлением, оно признало силу свободного слова. Цензура и гнет доказывают лишь то, что слово способно заставить тирана дрожать от страха, но при условии, что оно основано на жертве. Только слово, согретое сердцем и напитанное кровью, может объединить людей, тогда как молчание тираний разъединяет их. Тираны ведут монолог на фоне молчания миллионов. Мы, со своей стороны, отвергаем угнетение и ложь именно потому, что отвергаем молчание. Каждый непокорный оппозиционер, восстающий против тирании, тем самым утверждает солидарность всех людей. Нет, сопротивляясь гнету, вы защищали не себя и не свою газету, а целое сообщество, объединяющее нас поверх любых границ.
Впрочем, разве ваше имя не звучало по всему миру синонимом свободы? Не могу не напомнить здесь, что вы всегда были и остаетесь одним из самых верных друзей нашей Испании, республиканской Испании, сегодня рассеянной по миру, преданной союзниками и друзьями, всеми забытой, униженной Испании, которой удается устоять только силой своего крика. В тот день, когда другая Испания, христианская и тюремная, вернется вместе со своими палачами и цензурой в организацию так называемых свободных наций, я знаю, вы молча встанете рядом с нами, не чувствуя себя вернувшимся, бок о бок со свободной и несчастной Испанией.
Позвольте же мне от имени моей второй родины и от имени всех, кто сегодня собрался здесь, выразить вам дружескую признательность за вашу верность. Спасибо вам за то, что во времена рабства и страха вы твердо отстаиваете свои права. Почти повсюду слышны жалобы на то, что у людей пропадает чувство долга. Но разве может быть иначе, если они больше не думают о своих правах? Только тот, кто непреклонен к соблюдению собственных прав, способен понимать, в чем его долг. Величие граждан той или иной страны не в том, чтобы сгибать колени перед властью, а в том, чтобы, если нужно, выступить против нее за честь и свободу этой страны. Ваша страна всегда будет, как мы сегодня, приветствовать в вашем лице великого гражданина, сумевшего вопреки оппортунистам противостоять навязанной вам полнейшей несправедливости. В час, когда облик мира обезображен куцым реализмом, извращенным пониманием власти, страстью к бесчестью и разрушительным страхом, в тот час, когда многие думают, что все потеряно, появляется и что-то другое – просто потому, что нам нечего больше терять. Наступает время непримиримых борцов, отдающих все силы безоговорочной защите свободы. Вот почему ваши поступки служат примером и внушают надежду всем, кто вместе со мной сегодня порывает с многими из своих старых друзей, не желая идти на компромиссы, даже временные, даже – и особенно – тактические, с режимами и партиями, неважно, правыми или левыми, но хотя бы в малейшей мере оправдывающими посягательство на одну из наших свобод!
В заключение позвольте сказать, что, читая недавно призыв, с которым вы обратились к вашему народу, я не только проникся вашим упорством и твердостью, но и понял, насколько трудна и продолжительна была ваша борьба. Каждый из нас знает, что, когда торжествует угнетение, все, кто верит в справедливость своего дела, страдают от боли, с изумлением обнаруживая видимое бессилие правосудия. Тогда приходит время изгнания и одиночества, хорошо всем нам знакомое. Но я все же хотел бы сказать вам, что, по моему убеждению, худшее, что может произойти с миром, в котором мы живем, это если один из тех смелых сторонников свободы, о ком я говорил, пошатнется под бременем одиночества и слишком долгого сопротивления противникам и усомнится в себе и в том, что он для всех нас олицетворяет. Мне кажется, что в этот момент все, кто на него похож, должны прийти к нему, забыв о титулах и стилистических разногласиях, заговорить с ним на языке сердца и сказать ему, что он не один, его усилия не напрасны, что всегда наступает день, когда дворцы угнетателей рушатся, изгнание заканчивается и торжествует свобода. Эта спокойная надежда подтверждает правоту ваших действий. Если люди порой не могут сделать так, чтобы история имела смысл, они могут наполнить им собственную жизнь. Поверьте, вы и ваши сторонники через тысячи километров, из далекой Колумбии, показали нам тот трудный путь, который нам еще предстоит вместе пройти к свободе. От имени всех верных и благодарных друзей, собравшихся здесь, примите наш братский привет. В вашем лице и в лице ваших сотрудников мы приветствуем наших великих товарищей по делу общего освобождения.