23 октября 1955 года в амфитеатре «Ришелье» Сорбонны состоялось торжественное заседание в честь 350-й годовщины выхода в свет «Дон Кихота»[96]. Альбер Камю воспользовался приглашением выступить на этом мероприятии не только для того, чтобы выразить почтение классическому роману Сервантеса, который называл в числе «трех или четырех произведений, <…> венчающих огромный массив творений человеческого духа»[97], но также для того, чтобы почтить память Мигеля де Унамуно. После своей знаменитой речи, произнесенной 12 октября 1936 года в университете Саламанки, ректором которого он был, этот испанский интеллектуал стал считаться одной из самых ярких фигур антифранкистского движения. В тот день, выступая перед залом, заполненным франкистами и фалангистами, Унамуно призвал их к разуму и уважению к праву и сурово осудил грубую силу отрядов Франко. Уволенный со своего поста и приговоренный к домашнему аресту, несколько месяцев спустя Унамуно скончался. Речь Камю была опубликована в газете «Ле Монд либертер»[98] 12 ноября 1955 года.
В 1085 году, в разгар Реконкисты, неугомонный король Альфонс VI, имевший пять жен, в том числе трех француженок, захватил у арабов мечеть в Толедо. Когда ему донесли, что победа была достигнута благодаря предателю, он вернул мечеть противнику, а затем силой своего войска снова захватил и мечеть, и весь Толедо. Испанская традиция изобилует подобными историями, свидетельствующими не только о высоком понятии чести, но и о том, что порой оно оборачивается настоящим безумием.
На другом полюсе испанской истории мы находим Унамуно, который в ответ на упреки аудитории в том, что Испания вносит совсем незначительный вклад в научные открытия, со смесью презрения и униженности произнес: «Пусть они изобретают». «Они» означало другие народы. Что касается Испании, то она совершила одно открытие, которое, не искажая мысли Унамуно, можно назвать безумием бессмертия.
Оба эти примера – и воинственного короля, и философа трагической судьбы – показывают, что мы имеем дело с парадоксальным испанским гением в чистом виде. Неудивительно, что на пике своего расцвета этот парадоксальный гений нашел воплощение в произведении, исполненном иронии и категорической неоднозначности, в произведении, которому предстояло стать испанским евангелием и – еще один парадокс – величайшей книгой Европы, отравленной рационализмом. Надменный и честный отказ от украденной победы, упорное нежелание видеть реалии века, наконец отрыв от современности, возведенный в ранг философской доктрины, – все это нашло в «Дон Кихоте» своего нелепого и царственного глашатая.
Важно отметить, однако, что этот отказ не носит пассивного характера. Дон Кихот сражается и никогда не сдается. «Хитроумный и опасный», как гласил заголовок старого французского перевода, он – символ вечного боя. Его отрыв от времени активен, он постоянно задирает век, от которого отрекается, оставляя на нем следы. Отказ, обратный отречению; честь, преклоняющая колени перед унижением; милосердие, берущее в руки оружие, – вот что вложил Сервантес в своего героя, смеясь над ним, но двусмысленной насмешкой, подобно тому, как Мольер смеется над Альцестом, что звучит убедительнее, чем самая восторженная клятва. Дело в том, что Дон Кихот – неудачник своего века, и лакеи издеваются над ним. Тем не менее, когда Санчо становится губернатором острова, и вполне успешным, он вспоминает наставления своего господина, и два из них, самые главные, связаны одно с честью: «О своем худородстве, Санчо, говори с гордостью и признавайся, не краснея, что ты из крестьян, ибо никому не придет в голову тебя этим стыдить, коль скоро ты сам этого не стыдишься», а второе – с милосердием: «<…> в сомнительных случаях должно внимать голосу милосердия»[99].
Вряд ли кто-нибудь станет отрицать, что сегодня эти слова – «честь», «милосердие» – приобрели бандитский облик. Над ними насмехаются во вчерашних лавках; что до завтрашних палачей, то мы читали обвинительный приговор «Дон Кихоту», вынесенный услужливым поэтом, назвавшим роман учебником реакционного идеализма. На самом деле, этот отрыв от современности продолжал расти, и сегодня мы добрались до вершины испанского парадокса, когда Дон Кихот брошен в тюрьму, а его Испания изгнана из Испании.
Конечно, испанцы могут заявить свои права на Сервантеса. Но ни одна тирания не в состоянии заявить права на гения. Тирания уродует и упрощает все то, что гений соединяет в сложности. В части парадокса она предпочитает Бувара и Пекюше[100] Дон Кихоту, уже три столетия живущему среди нас как изгнанник. Но в нем воплотилась родина, которую мы называем своей.
В общем, сегодня мы отмечаем 350-летний юбилей отрыва от современности. Празднуем его вместе с той частью Испании, которую сильные мира сего и прочие стратеги считают несвоевременной. Такова ирония истории, помноженная на человеческую верность, что для нас сегодняшняя знаменательная дата идеально соответствует самому духу донкихотства.
Этот дух объединяет истинных адептов церкви Дон Кихота, ныне катакомбной или вынужденной существовать в изгнании. Он оборачивается делом веры в лице того, кого именовал Господом Нашим Дон Кихотом, покровителем гонимых и униженных, еще Унамуно, сам гонимый в царстве торгашей и полицаев. Все, кто вместе со мной всегда разделял эту веру и не имел никакой другой, знают, что она дарует не только надежду, но и уверенность. При определенном упорстве она позволяет превратить поражение в победу, горе – в сияющую радость, а разрыв с современностью, доведенный до логического предела, – в сегодняшнюю реальность.
Но для этого надо пройти путь до конца. Нужно, чтобы Дон Кихот, как в мечтах испанского философа, спустился в ад и распахнул его врата, освобождая самых обездоленных, и тогда, возможно, настанет день, когда, по замечательному высказыванию Дон Кихота, «заступ и мотыга договорятся со странствующим рыцарством»; когда наконец соединятся гонимые и изгнанники; когда дерзкая и пламенная мечта о жизни преобразится в ту последнюю реальность, которую Сервантес и его народ, сотворив, оставили нам в наследство, чтобы мы неустанно защищали ее, пока история и человечество не решатся признать ее и встретить приветствием.