12 апреля 1951 года Ассоциация друзей Испанской Республики, в руководство которой входили Эдуар Эррио[38], Рене Кассен[39] и Пьер Мендес-Франс[40], организовала в Париже, в зале «Сонье», собрание, куда пригласили выступить Камю. В своей речи он снова подчеркнул, что построение Европы невозможно без освобождения Испании от франкизма, тогда как в это же время США, Англия и Франция возобновили дипломатические отношения с Франко. Текст выступления Камю был опубликован в мае 1951 года, в 50-м номере революционного профсоюзного журнала «Пролетарская революция»[41], руководимого Пьером Монаттом[42].
Западные демократии, судя по всему, придерживаются традиции предавать друзей; восточные режимы считают своим долгом их пожирать.
Находясь между этими двумя огнями, мы должны сотворить Европу, которая не будет ни континентом лжецов, ни рабов. Бесспорно, нам необходима новая Европа, как справедливо отмечает Сенат США. Но нам нужна не какая угодно Европа. Если мы согласимся строить ее с участием преступных немецких генералов и преступного мятежника Франко, это будет Европа отступников. В конце концов, если именно такой Европы хотели западные демократии, то им было легко создать ее. Гитлер попытался ее построить, и у него почти получилось; достаточно было стать на колени, и на костях и пепле убитых свободных людей возникла бы идеальная Европа. Но западные люди этого не захотели. С 1936 по 1945 год они сражались; ради того чтобы Европа сохранилась и европейская культура осталась надеждой и не утратила смысла, миллионы погибли или умерли в мрачных темницах.
Может, сегодня кто-то об этом и забыл, но мы помним. Европа – это прежде всего верность. Вот почему сегодня мы здесь.
Если верить франкистским газетам, маршал Петен называл Франко «самым чистым мечом Европы». Это, конечно, милитаристские политесы, из которых ничего не следует. Но мы категорически не желаем, чтобы Европу защищал подобный «меч». Серрано Суньер[43] недавно тоже написал статью, в которой заявил, что Европа должна стать аристократической. Я ничего не имею против аристократии. Напротив, я считаю, что проблема европейской цивилизации заключается в появлении новых элит, поскольку прежние покрыли себя позором. Но аристократия по Суньеру слишком напоминает гитлеровских главарей. Это «аристократия» гангстерской банды, преступного мира, жестокое господство посредственностей. Лично мне известны всего два вида аристократии: аристократия ума и аристократия труда. В сегодняшнем мире они подвергаются угнетению и оскорблениям, их цинично использует целое племя функционеров и прислужников власти. Освободившись и придя к согласию, в первую очередь, придя к согласию, они сумеют сотворить единственно возможную надежную Европу, основанную не на принудительном труде и рабской индоктринации интеллигенции, не на нынешнем лицемерии и морали лавочников, а живую Европу коммун и профсоюзов, которая подготовит ее долгожданное возрождение. Я глубоко убежден, что в этой огромной работе нам не обойтись без Испании.
Действительно, если Европа превратилась в пространство бесчеловечности, где все толкуют о гуманизме, в рабский лагерь, в мир теней и руин, то лишь потому, что она с бесстыдством поддалась влиянию самых экстравагантных доктрин, возмечтав о том, чтобы стать землей богов, и ради обожествления человека силой поработить всех людей. В этом прекрасном предприятии ее помощниками и советчиками выступили философские концепции Севера. Сегодня в Европе Ницше, Гегеля и Маркса мы пожинаем плоды этого безумия. Если человек стал Богом, то приходится признать, что это малосимпатичный бог – у него лик илота или прокурора. Никогда еще в мире не царствовали такие пошлые боги. Разве нас удивляет, что, судя по первым страницам газет или кадрам кинохроники, их церкви – сплошь полицейские участки?
Величие Европы всегда проявлялось в том напряжении, какое она создавала между народами, их ценностями и учениями. Европа воплощает собой это равновесие в напряжении – или обращается в ничто. Едва отказавшись от этой роли и попытавшись силой навязать миру единство абстрактной теории, она захирела, словно изможденная мать, способная произвести на свет лишь жадных и злобных отпрысков. И, возможно, это только справедливо, что эти создания бросаются друг на друга в отчаянно-самоубийственной надежде обрести наконец мир. Но наша задача, наша общая роль состоит не в том, чтобы обслуживать эту чудовищную несправедливость. Она заключается в том, чтобы воссоздать в возрожденной Европе более скромную справедливость, то есть отказаться от учений, призывающих все принести в жертву ради истории, разума и власти. Нам необходимо отыскать миру путь, помочь человеку обрести равновесие благодаря природе, заменить зло красотой, а правосудие – состраданием. Нам нужно возродиться в трудной и напряженной заботе, без нее невозможно процветание общества. В этом нам должна помочь Испания.
Действительно, можно ли обойтись без испанской культуры, которая за долгие века истории никогда, ни единого раза не позволила себе принести человеческое тело и крик человеческой души в жертву чистой идее. Она дала миру не только Дон Жуана, но и Дон Кихота – высочайшие образцы чувственности и мистицизма. Испания в самых безумных своих творениях не отрывалась от реализма повседневности – без этой полнокровной культуры, вобравшей в себя целую вселенную с ее солнцем и ночным мраком. Именно эта культура поможет нам перевоссоздать Европу, где ничто не будет отвергнуто и ничто в человеке не будет изуродовано. Еще и сегодня она продолжает отчасти подпитывать наши надежды. Пока эту культуру кололи в Испании штыками, она делилась своей кровью – своей лучшей кровью – с Европой и этими надеждами. Испанские узники, погибшие в немецких лагерях, партизаны с плато Глиэр[44], солдаты дивизии Леклерка[45], двадцать пять тысяч убитых в Ливийской пустыне – все это были части этой культуры и этой Европы. Именно им мы храним верность, и если сегодня они могут где-то воскреснуть, то среди студентов и рабочих Барселоны, которые только что дали понять изумленному миру, что настоящая Испания не умерла и требует себе свое законное место.
Но если завтрашняя Европа не может обойтись без Испании, она по тем же причинам не выстроит себя с Испанией Франко. Европа – это олицетворение контраста, она не способна приспособиться к глупым и свирепым теориям, запрещающим любую свободу выражения, кроме их собственной. Несколько месяцев назад испанский министр клялся, что сейчас усиливается взаимопроникновение французских и испанских элит, и одновременно с этим испанская цензура запрещала Ануя и Марселя Эме. Эти писатели никогда не являлись революционерами, и легко догадаться, как Испания восприняла бы проникновение в ее культуру Сартра, Мальро или Жида. Что до нас, то мы охотно соглашаемся читать Бенавенте[46]. Дело в том, что книги Бенавенте просто не читаются, вот и все. Судя по недавним публикациям во франкистской прессе, цензура заметно смягчилась. Чтобы в этом убедиться, достаточно ознакомиться с текстами. К чему же свелось смягчение цензуры? К тому, что разрешено все, кроме того, что запрещено. Франко, черпающий вдохновение в сочинениях одного из наших великих писателей – я имею в виду Жозефа Прюдома, – заявил, что «Испания толедского Алькасара[47] привязана к плоти святого Петра». Но он же подвергает цензуре речи папы римского, когда тот выступает в защиту свободы прессы. В той Европе, какую мы считаем нашей, папа имеет право высказываться – так же, как те, кто полагает, что понтифик плохо пользуется этим правом.
Европа, к которой мы стремимся, – это порядок. Когда кто угодно может арестовать кого угодно, когда поощряются доносы, а в тюрьмах беременных женщин великодушно освобождают от работы – но только на девятом месяце беременности, – это означает, что царит хаос, и Франко доказывает всему миру, что он намного более опасный анархист, чем наши друзья из НКТ[48], которые как раз стремятся к порядку, и хаос достигает апогея по меньшей мере, на мой взгляд, когда религия самым гнусным образом участвует в казнях, а за спиной палача стоит священник. Во франкистской Испании приказ о приведении смертного приговора в исполнение заканчивается почтительным обращением к начальнику тюрьмы: «Да продлит Господь ваши дни». Кроме того, заключенных тюрем заставляют подписываться на еженедельник «Искупление». Европа, где Бог предоставлен в личное пользование начальнику тюрьмы, – та ли это цивилизация, ради которой мы должны бороться и умирать? Нет! Но, к счастью, есть искупление, на которое нельзя подписаться, оно состоит в суждении свободных людей. Если в Испании и есть Христос, то он и правда находится в тюрьме, но только сидит на нарах узника; он – с теми католиками, кто отказывается причащать заключенных, потому что во многих тюрьмах по приказу священника-палача это стало обязательным. Они наши братья и сыновья свободной Европы.
Наша Европа – это также Европа подлинной культуры. Мне горько об этом говорить, но я не вижу никаких следов культуры в Испании Франко. Недавно я прочитал эссе по философии истории, написанное лично каудильо. Его суть сводится к следующему: «Франкмасонство, запрятанное в троянского коня „Энциклопедии“, было внедрено в Испанию Бурбонами». Одновременно я прочитал, что Франко принял американского паломника-католика, и тот нашел его «чрезвычайно умным человеком». Паломники всегда полны энтузиазма. Они проделали слишком большой путь, чтобы разочаровываться. Однако мне представляется, что между словами Франко и словами паломника есть несоответствие, и мое убеждение в том, что отношения между культурой и официозной Испанией можно обозначить как вежливые, лишь укрепляется, когда я читаю, что «Франко должен разрубить своим мечом гордиевы узлы вековых проблем, решение которых доступно только его гению», или что «Бог, похоже, осенил судьбу Франко знамением сияющих исторических свершений, окружив нимбом его фигуру, взошедшую на горизонте нашего века». Нет, идолопоклонство – это не культура. Культура, во всяком случае, не способна пережить нелепость. Франко, требуя себе место в союзе народов и права (того же требуем и мы) Испании иметь то правительство, какое она хочет, формулирует свою доктрину, над которой я не перестаю размышлять, в следующем виде: «Не то чтобы мы шли в противоположном направлении… Просто мы шагаем быстрее других и уже возвращаемся, тогда как остальные все еще движутся к цели». Эта дерзкая метафора действительно все объясняет, в том числе и то, почему для нашей культуры мы предпочитаем Испанию Унамуно[49] Испании Рокаморы[50].
Наконец, и это главное, наша Европа не может без мира. Но Испания Франко живет и выживает, только пока нам угрожает война, тогда как с увеличением шансов на сохранение мира крепнет и Испанская Республика. Если Европе для выживания потребуется пройти через войну, то она превратится в Европу полицейщины и руин, и тогда все поймут, что Франко необходим – за печальным отсутствием Гитлера и Муссолини. Именно так рассуждают те, кому видится образ Европы, внушающий нам ужас. Франко удостаивался самых суровых оценок – до тех пор, пока не выяснилось, что у него тридцать дивизий. В этот момент он обрел истинность. Перефразируя сентенцию Паскаля[51], о нем стали говорить: «Именуемый заблуждением по сю сторону тридцатой дивизии именуется истиной по ту сторону». Зачем в этих условиях воевать с Россией? Она более чем истинна, потому что у нее сто семьдесят пять дивизий. Однако Россия является вражеской державой, и для борьбы против нее все средства хороши. Значит, чтобы победить, надо сразу извратить истину. Так вот, настало время сказать, что та Европа, к какой мы стремимся, никогда не будет пространством, в котором правота той или иной стороны измеряется количеством ее пушек. Оценивать силу армии по числу ее офицеров – уже глупость. Если так рассуждать, то придется признать, что самая сильная в мире армия – как раз испанская.
Но в то же время она и самая слабая. Надо быть аналитиком State Department[52], чтобы верить, что испанский народ станет сражаться за свободу, которой у него нет. Но глупость – это еще полбеды. Гораздо хуже предательство священного дела – построения Европы, какой мы хотим ее видеть. Возобновляя дипломатические отношения с Франко, официальная Америка и ее союзники подписываются под разрывом с той Европой, которую мы считаем своей, будем защищать и станем вместе служить. Но мы сможем верно служить ей только в том случае, если будем отличаться от тех, кто не имеет морального права ей служить; от тех, кто, поддавшись на полицейскую провокацию, подвергает у нас пыткам таких честных активистов НКТ, как Хосе Пейратс[53]; от тех, кто закрывает глаза на фальсификации алжирских выборов; от тех, кто смывает с рук кровь расстрелянных в Праге и осыпает оскорблениями заключенных русских лагерей. Эти люди лишают себя права говорить о Европе и изобличать Франко. А кто тогда заговорит? Кто его изобличит? Мои испанские друзья, я дам вам простой ответ: это будет спокойный голос верности. Но ведь верность одинока? Нет, во всем мире нас, верных, миллионы, и мы готовим день нашего объединения. Триста тысяч барселонцев[54] только что громко вам об этом сообщили. Мы должны делать все, чтобы объединиться, и не предпринимать ничего, что могло бы нас разъединить. Да, давайте объединяться! Объединяйтесь, умоляю вас! Здесь, в изгнании, Испания доказывает свою правоту, доказывает тем, что мы смогли собраться вместе, доказывает несгибаемой волей к терпеливой борьбе. Настанет день, когда Европа восторжествует над своими бедами и преступлениями и наконец возродится.
Но этот день – и я хочу подчеркнуть это особо – станет днем, когда Испания верности, собравшись со всех концов мира на вершине Пиренеев, увидит раскинувшуюся перед ней израненную землю, о которой многие из вас долго и напрасно мечтали и которая так долго молча ждала вас. В этот день мы, европейцы, обретем вместе с вами еще одну родину.