Но имело ли это нечто общую ценность, выходившую за границы мнения одного индивидуума и способную диктовать правила поведения? Ответ на этот вопрос уже был дан. Люди, о которых я говорю, в своем бунтарском порыве готовы были идти на смерть, и их готовность доказывала, что они жертвовали собой ради истины, стоявшей выше их существования и простиравшейся дальше их личной судьбы. В борьбе против судьбы, навязываемой врагами, наши бунтари защищали ценность, общую для всех. Когда палачи старательно пытали людей, вынуждали матерей обрекать на гибель своих детей, когда праведников не хоронили, а закапывали в землю, как свиней, эти бунтари чувствовали, что происходит отрицание чего-то такого, что принадлежит не только им, но является общим достоянием человечества, на котором зиждется солидарность. Одновременно посреди этого абсурда мы усвоили следующий урок: мы пережили коллективную трагедию, ставкой в ней были человеческое достоинство и единство людей, и следовало продолжать защищать их, пока мы не разберемся с этим лучше.

Да, эти страшные годы преподали нам великий урок. Оскорбление, нанесенное студенту в Праге, не оставило равнодушным рабочего из парижского пригорода, а кровь, пролитая на берегу европейской реки, заставила шотландского фермера проливать свою на земле Арденн, куда он попал впервые в жизни. Это казалось абсурдным, безумным, почти немыслимым.

Теперь мы поняли, что нам делать, узнали, как человек посреди полнейшего отрицания морали может обрести необходимые ценности и подчинить им свое поведение. Ведь если единение людей во взаимном признании их права на жизнь и достоинство есть истина, то мы должны служить этому диалогу.

Чтобы поддерживать это единение, людям нужна свобода, потому что между хозяином и рабом нет ничего общего и бессмысленно объединяться и даже просто разговаривать с порабощенным человеком. Рабство обрекает на молчание, и это самое ужасное из всех молчаний.

Ради поддержки единения мы также должны добиться исчезновения несправедливости, потому что не может быть диалога между угнетенным и угнетателем. Зависть тоже принадлежит зоне молчания.

Ради поддержки единения мы должны проклясть наконец ложь и насилие, поскольку лгущий человек закрывается от других людей, а тот, кто пытает других и навязывает им свою волю, обрекает нас на полное молчание.

Так, из отрицания и простого побуждения к бунту мы вернули себе нравственную основу свободы и искренности, моральную основу диалога.

Чтобы исцелить Европу и послужить будущему мира, мы пока должны противопоставить мораль диалога морали убийства. Бороться против несправедливости, порабощения и террора, ведь три эти бедствия суть то, что вынуждает людей к молчанию, воздвигает между ними барьеры, делает их непроницаемыми друг для друга и мешает им обрести ту единственную ценность, которая способна спасти их от мира отчаяния и являет собой прочное братство людей, вместе сражающихся против судьбы. Сегодня, когда закончилась эта долгая ночь, мы знаем, что должны делать.

Что это означает на практике? Европа не исцелится, если мы не назовем вещи своими именами и не согласимся, что становимся человекоубийцами каждый раз, когда принимаем определенные идеи. Поэтому первое, что надо сделать, это решительно, и в мыслях, и на деле, отказаться от любой формы философии цинизма. Мы не будем заявлять, что отвергаем насилие, что было бы утопией, но мы должны отвергнуть удобное насилие, то есть насилие, легитимируемое государственными интересами или той или иной философской концепцией. Не должно быть насилия по доверенности, и не должно быть его оправдания. Каждый акт насилия должен заставить нас полностью пересмотреть свое отношение к совершившему его человеку. В любом случае первой статьей Международного устава, учреждения которого ждет каждый из нас, должен стать запрет смертной казни и осуждение системы концентрационных лагерей. Рассуждать о допустимости смертной казни могут только люди, верящие в обладание абсолютной истиной. Это не наш случай, и мы вынуждены признать, что ни о ком нельзя сказать: этот человек абсолютно виновен. Поэтому вынесение приговора об абсолютном наказании невозможно.

Европа не исцелится, если мы не откажем политической философии в праве решать все. Речь ведь не идет о том, чтобы дать миру политический или моральный катехизис. Беда нашего времени состоит в том, что политика, помимо катехизиса, пытается навязать нам целую философию, а порой даже учить нас искусству любить. Но роль политики – заниматься уборкой, а не разрешать наши внутренние проблемы. Лично мне неведомо, существует ли абсолют. Но я точно знаю, что он не находится в области политики. Абсолют – не общее, а личное дело каждого, и все мы должны строить свои взаимоотношения таким образом, чтобы каждый имел внутренний досуг для размышлений об абсолюте. Наша жизнь в каком-то смысле принадлежит другим, и это правильно, что в случае необходимости мы приносим ее в жертву. Но наша смерть принадлежит только нам. Именно так я определяю свободу.

Европа не исцелится, если не начнет, отталкиваясь от отрицания, вести поиск переходных ценностей, которые позволят совместить негативное мышление с позитивной деятельностью. Именно в этом заключается работа философов, а я лишь обозначил ее контур. По меньшей мере она позволит нам пересмотреть ложные ценности, на какие ориентируются современники, в первую очередь, ценность героизма. Пора заявить: героизм следует подвергнуть суду по обвинению в узурпации. Ложность его ценности состоит в том, что наши философские концепции слишком часто ставят его на место, которое ему не принадлежит, то есть на первое место. Шопенгауэр называл храбрость «чисто унтер-офицерской добродетелью». Не будем заходить так далеко, но все же заметим, что нам нужны не всякие герои. Многие из нас засвидетельствуют, что немецкие эсэсовцы были храбрыми людьми, однако это не доказывает, что они были правы, занимаясь устройством концлагерей. Следовательно, героизм – второстепенная ценность, зависящая от других ценностей, в противном случае он лишен смысла. Если человек умирает за неправое дело, это не дает нам оснований оправдывать его. Существует смелость иного сорта – смелость признать, что главной добродетелью является не героизм, а честь, без которой смелость теряет смысл, а героизм превращается в позор.

Европа не исцелится, пока снова не откроет для себя универсализм, способный объединить всех людей доброй воли. Чтобы избавиться от молчания и абстракции, необходимо общаться. Но говорить надо откровенно и в любом случае высказывать всю правду, какая тебе известна. Но мы можем говорить правду, только если живем в мире, где она определена и основана на ценностях, общих для всех людей. Ни один человек ни сегодня, ни завтра не сможет утверждать, что его правда достаточно хороша для того, чтобы навязать ее остальным. Только общее для всех сознание способно соответствовать этому амбициозному стремлению. Мы должны вернуться к ценностям, питающим это общее сознание, сегодня разрушенное страхом. Это означает, что мы должны создать надпартийные структуры, которые займутся налаживанием на международном уровне диалога между сообществами думающих людей и своими выступлениями и примером собственной жизни покажут, что этот мир должен перестать быть миром полицейщины, солдатни и денег и превратиться в мир мужчины и женщины, плодотворного труда и досуга. Свобода, за которую мы боремся, в конечном счете сводится к праву не лгать. Только при этом условии мы познаем, в чем состоит смысл жизни и смерти. Только при этом условии мы сможем, учитывая сложность обстановки, в которой живем, хотя бы попытаться быть невинными убийцами.

Заключение

Таковы размышления, которыми я хотел с вами поделиться. Возможно, вы решите, что мой достаточно ограниченный подход имеет мало шансов в противостоянии силе убийства. Но я так не думаю. Я говорю о расчетливой осторожности, впрочем, временной, требующей от нас усилий и упорства. Проще говоря, она требует, чтобы жизнь мы любили больше, чем идею. Наверное, в этом и состоит трудность: Европа разучилась любить жизнь и делает вид, что больше всего любит будущее, готовая все принести ему в жертву. Но, если она хочет вернуть себе вкус к жизни, ей придется заменить ценности эффективности ценностями примера.

И, по правде говоря, если она этого не сделает, никто в мире не сделает этого за нее. Европа окунулась в те же смертоносные авантюры, что и прочие державы, сегодня изображающие мировых лидеров. Однако они лишь повторяли уроки, которые им преподала Европа, и она же [два слова нрзб] способна предложить решение и сформулировать концепцию, от которой ныне зависит наше общее спасение.

Пример такого спасения и путь к его достижению нам показывает деятель античной эпохи. Он знал, что в жизни есть как светлая, так и теневая сторона, а человек не может управлять всем, и необходимо объяснить ему тщету его усилий. Он понимал, что есть вещи, нам неведомые, а тот, кто претендует на полное знание, заканчивает убийством всего живого.

Предвосхищая слова Монтеня: «Во всяком случае, заживо поджарить человека из-за своих домыслов – значит придавать им слишком большую цену»[36], он проповедовал на улицах Афин ценность незнания [нрзб], благодаря чему человек способен выносить другого человека. В итоге его, конечно, казнили. Со смертью Сократа начался упадок греческого мира. В Европе в последние годы убили многих Сократов. Это знак того, что только сократовский дух терпимости к другим и строгости к себе в данный момент представляет опасность для нашей цивилизации убийц. Это хорошо понимал Ницше, распознавший в фигуре Сократа худшего врага воли к власти. Следовательно, это знак того, что только этот дух способен принести в мир добро. Любое другое, направленное на подавление усилие, какое бы восхищение оно ни вызывало, может лишь еще больше искалечить человека. Сократ был прав: человека нет без диалога. И, судя по всему, для Европы и для всего мира настал момент объединения сил, выступающих за диалог, против идеологий подавления.

Здесь я должен вспомнить, что я писатель. Потому что смысл сегодняшней и в еще большей мере завтрашней истории заключается в битве между художниками и завоевателями и, каким бы мелким это ни казалось, между словами и пулями. Завоеватели и художники хотят одного и того же и живут тем же духом бунтарства. Но современные завоеватели стремятся к единству мира, достижимому только через войны и насилие. У них есть всего один соперник, который вскоре превратится в их врага, – это искусство. Потому что художники тоже хотят единства мира, но ищут и ценой долгой личной аскезы, порой находят его в красоте. «Поэты – непризнанные законодатели мира»[37], – писал Шелли. Но тем самым он обозначил огромную ответственность современных художников, которым необходимо понять, кто они такие, например, признать, что они стоят на стороне жизни, а не на стороне смерти. Они – свидетели живой плоти, а не законов. Самим своим призванием они обречены к осознанию того, кто является их врагом. Это не означает, что они не способны различать добро и зло. Но, глядя на самого страшного преступника, они, умеющие вникнуть в жизнь другого человека, узнают то, что всегда оправдывает человека, – его боль. Именно это умение сострадать в самом глубоком смысле слова с исторических времен сделало их [нрзб]. Художник не бежит от риска и ответственности, он принимает их [нрзб]. Их борьба может быть только борьбой [нрзб].

Европа не исцелится, если не откажется от поклонения событию, факту, богатству, власти, истории – как она складывается – и миру – куда он движется; если не примет человека таким, какой он есть. А мы знаем, какой он. Именно это ужасное положение потребовало рек крови и столетий истории, чтобы добиться едва заметных изменений в человеческой судьбе. Таков закон. В XVIII веке во Франции на протяжении долгих лет людям рубили головы, и Французская революция жгла сердца восторгом и ужасом. В результате в начале следующего столетия удалось заменить традиционную монархию конституционной. Мы, французы, живущие в ХХ веке, слишком хорошо знаем этот ужасный закон. Понадобились война, оккупация, массовая гибель людей, тысячи тюрем и стонущая от боли Европа – и все это ради того, чтобы в разоренном мире возникли два-три едва заметных изменения, позволяющих нам с чуть меньшей безнадежностью смотреть вперед. Возмущение должен вызывать оптимизм сытых. Европе следует научиться большей скромности. Потому что тот, кто возлагает надежды на человека, возможно, безумен. Но тот, кто приходит в отчаяние от событий, – наверняка трус.

Отныне им остается одно: своим творчеством и примером продемонстрировать, что сострадание – тоже сила, что лучше ошибиться, но никого не убивать и позволить говорить другим, чем оказаться правым посреди молчания и груды трупов. Им остается заявить: если революции и побеждают из-за насилия, сохранить свои успехи они могут только благодаря диалогу. Будущее Европы отчасти находится в руках наших мыслителей и художников, познавших, причем одновременно, и ничтожество, и величие. Но так было всегда, и это выглядит по-своему захватывающе. Сегодня история выдвигает на первый план вечное призвание интеллигенции, которая на протяжении веков сомнительных битв и низвергаемых авторитетов не прекращала борьбу против абстракций истории за то, что стоит выше всякой истории и являет собой человеческую плоть, страдающую или счастливую. Сегодня Европа всем своим величием внушает нам, что наши усилия ничтожны и напрасны. Но мы здесь вместе со всем миром для того, чтобы доказать обратное.