Метафора, бесспорно, самый радикальный инструмент дегуманизации, но отнюдь не единственный. Есть иные, с разным масштабом и действием.

Простейший из них – смена привычной перспективы. Человеческий взгляд все выстраивает в иерархию: что-то более значимо, что-то менее, а что-то и вовсе ничтожно. Чтобы утолить жажду дегуманизации, не всегда нужно искажать формы – достаточно перевернуть эту иерархию и создать искусство, в котором мелочи жизни возводятся в монументальный ранг.

Этот скрытый инстинкт бегства, уклонения от реальности роднит, казалось бы, самые далекие друг от друга формы нового искусства. Он воплощается в ультрареализме метафоры, который возносит нас над обыденным; инфрареализм погружается ниже, в микроскопические низины жизни.

Пруст, Рамон Гомес де ла Серна, Джойс – мастера такого погружения, с их увеличительным стеклом, что возводит в герои тех, мимо кого мы лишь скользим взглядом. Рамон способен посвятить целую книгу женской груди – его назвали «новым Колумбом, плывущим к полушариям», а также цирку, рассвету, барахолке или площади в Мадриде. Его метод – сделать протагонистами то, что обычно прячется в тени. Жироду, Моран и некоторые другие в разной степени принадлежат той же лирической когорте.

Вот почему обоих так восхищал Пруст. По той же причине этот писатель пленяет и новое поколение, хотя и принадлежит совсем другой эпохе. Пожалуй, главное, что сближает его многочисленные книги с новой манерой восприятия, – это смена перспективы, пренебрежение к монументальным формам духовности, что питали роман, и бесчеловечное внимание к тончайшей материи чувств, отношений, характеров.