Когда метафора материализуется, она начинает занимать в судьбе поэта центральное место. Иными словами, эстетический замысел меняет свой знак на противоположный. Прежде реальность облачали в метафору, словно в украшение, кружево или пышную ризу. Теперь же, напротив, стремятся устранить все внепоэтическое, реальное и воплотить в жизнь саму метафору – сделать ее реальной поэтической сущностью. Однако этот переворот эстетического процесса не ограничивается одной лишь областью метафоры – он пронизывает все сферы и средства искусства, становясь его общей чертой, тенденцией[15] – той самой чертой, что определяет все современное искусство. Связь нашего сознания с материальным миром заключается в его осмыслении – формировании представлений о нем. Строго говоря, мы обладаем лишь теми представлениями, которые сумели составить о реальности. Эти идеи подобны смотровой башне, с которой мы обозреваем мир. Гёте прекрасно сказал: каждое новое понятие как новый орган в нашем организме. Мы видим вещи через идеи и в этом естественном состоянии сознания не замечаем самих идей, подобно тому как глаз, смотря, не видит себя.

Иначе говоря, мышление есть стремление постичь реальность посредством идей – спонтанное движение ума от концепций к миру. Однако между идеей и вещью лежит непреодолимая дистанция. Реальность всегда переливается через край концепции, которая пытается ее вместить. Объект шире, глубже и вечно отличается от того, как мы его представляем. Идея остается лишь скудным наброском, строительными лесами, при помощи которых мы стремимся достичь реальности. Но естественная склонность ума побуждает нас верить, что реальность есть то, что мы о ней думаем. Отсюда – привычная путаница идеи с реальностью. Так наша врожденная, «человеческая» тяга к реализму превращается в наивную идеализацию реального.

Если же, отказавшись следовать этой склонности, мы повернем вспять, откажемся от предполагаемой реальности и примем идеи такими, каковы они есть, – угловатыми, хрупкими, но вместе с тем прозрачными и чистыми схемами, – если позволим им существовать в их собственной природе и сознательно решимся воплотить идеи как таковые, мы тем самым дегуманизируем и дереализуем их. Ибо идеи по сути своей есть нереальность. Принимать их за реальность – значит идеализировать их, наивно фальсифицировать. Заставить же их жить в их собственной нереальности – значит реализовать нереальное как нереальное.

Здесь мы не движемся от сознания к миру, а, наоборот, придаем пластичность и овеществляем субъективное. Традиционный художник, создавая портрет, мнит, будто запечатлел реальную личность, тогда как в лучшем случае он лишь оставляет на холсте ее схему – произвольно выбранную его сознанием из бесконечного множества черт живого человека. Но что, если вместо попытки изобразить личность художник решит нарисовать идею, схематичный образ человека? Тогда картина станет самой правдой и не потерпит неизбежного краха. Отказываясь соперничать с реальностью, она обретает свою подлинную сущность – становится картиной, чистой нереальностью.

Экспрессионизм, кубизм и другие направления в разной степени пытались радикально изменить направление искусства. От изображения вещей они перешли к изображению идей: художник ослеп к внешнему миру и обратил зрение к внутренним, субъективным пейзажам.

Пьеса Пиранделло «Шесть персонажей в поисках автора», несмотря на подчас грубую материю и неуклюжесть, остается, быть может, единственным произведением, способным пробудить подлинное размышление в любителе драматической эстетики. Она служит прекрасным примером того самого переворота художественной темы, о котором я говорю.

Традиционный театр предлагает нам видеть в персонажах людей, а в их жестах – выражение «человеческой» драмы. Здесь же, напротив, нас побуждают заинтересоваться персонажами как таковыми – идеями, чистыми схемами. Можно сказать, это первая подлинная «драма идей» в строгом смысле слова. Прежние так называемые драмы идей были лишь драмами псевдолюдей, символизировавших концепции. В «Шести персонажах в поисках автора» страдальческая судьба, которую они воплощают, – это всего лишь предлог, обесцененный иронией; подлинная драма разворачивается между чистыми идеями, призраками субъективного, которые играют в уме автора.

Намерение дегуманизации здесь очевидно, и это доказывает возможность ее достижения. Но остается трудность, вынуждающая зрителя приспосабливаться к вывернутой наизнанку перспективе. Он ищет человеческую драму, которую пьеса обесценивает, решительно отметает и над которой иронизирует, выдвигая на первый план саму театральную фикцию как таковую. Зрителя раздражает, когда его обманывают; он не умеет наслаждаться этим утонченным мошенничеством искусства, которое тем изысканнее, чем откровеннее обнажает свою обманчивую природу.