В произведении искусства, излюбленном прошлым веком, всегда присутствует ядро пережитой реальности, составляющее как бы субстанцию его эстетического тела. Действие искусства в этом случае сводится к тому, чтобы отшлифовать сие человеческое ядро, придать ему лоск, блеск, изящество или звучание. Для большинства людей такая структура произведения искусства наиболее естественна, единственно возможна. Искусство – отражение жизни, природа, увиденная сквозь призму темперамента, изображение человеческого и так далее и тому подобное. Молодые художники с неменьшей убежденностью твердят обратное. Почему старшие всегда правы и всегда против молодых, если завтра неизменно начинается с того, что молодые побеждают? Dove si grida non è vera scienza («Там, где кричат, нет истинной науки»), говорил Леонардо да Винчи. Non ridere, non lugere, neque detestari, sed intelligere («Не смеяться, не плакать, не проклинать, а понимать»), наставлял Спиноза. Наши самые укорененные, самые несомненные убеждения наиболее подозрительны. Они символизируют наши пределы, рубежи, нашу темницу. Жизнь скудна, если в ней не бьется мощное стремление к расширению границ. Мы живем в той мере, в какой стремимся жить полнее. Всякое упорство в сохранении привычного означает слабость, упадок жизненных сил. Горизонт – это биологическая линия, живой орган нашего существа; пока мы полны сил, он расширяется, эластично движется, почти в такт нашему дыханию. Напротив, когда горизонт застывает, наступает его окостенение, а наше бытие вступает в старость.

Вовсе не очевидно, как полагают ученые, что произведение искусства обязано (по необходимости) состоять из некоего человеческого ядра, которое музы полируют до совершенства. Это, во-первых, низводит искусство к одному лишь украшательству. Я уже говорил ранее, что восприятие пережитой реальности и восприятие художественной формы в принципе несовместимы, потому что требуют различной настройки нашего восприятия. Искусство, предлагающее нам двойной взгляд, косоглазо. Девятнадцатый век косил сверх всякой меры; потому его произведения искусства, далекие от того, чтобы представлять нормальный тип искусства, являют, быть может, величайшую аномалию в истории вкуса. Великие эпохи избегали человеческого в центре произведения. Реализм XIX века – невиданная прежде эстетическая чудовищность.

Отсюда следует, что новое искусство возвращается к магистральной линии – воле к стилю. Стилизовать – значит деформировать реальное, дереализовывать. Стилизация есть дегуманизация, иного пути к ней нет. Реализм, требуя следовать формам вещей, лишает художника стиля. Потому поклонник Сурбарана говорит о «характере», а не о стиле, как у Лукаса или Сорольи, Диккенса или Гальдоса. Восемнадцатый век, напротив, пресыщен стилем, но лишен «характера».