Вопрос о соотношении аристократии и массы два века ставится в этической или юридической плоскости. Говорят лишь о том, должна ли политическая конституция быть аристократической с точки зрения морали или справедливости. Вместо того чтобы исследовать, что есть – неизбежные условия всякой реальности, – сразу приступают к диктату того, что должно быть.

Таков был порок «прогрессистов», «радикалов» и – в той или иной мере – всего духа, именуемого «либеральным» или «демократическим». Эта умственная установка чрезмерно удобна. В самом деле, легко начертать схему социальной организации, которая выглядит привлекательно. Достаточно вообразить исполненными наши желания или, отдавшись диалектическому движению рассудка, построить идеальное социальное тело, лишенное пороков и наделенное совершенствами, подобными тем, что мы видим в многоугольнике или додекаэдре. Подмена реального абстрактно желанным – признак детскости[132]. Для того чтобы что-то осуществить, мало его просто пожелать; что еще важнее: тот факт, что мы чего-то желаем, вовсе не делает это желательным. Под влиянием идей нашего времени я сам некогда увлекался планированием того, каким должен быть мир. Однако, погрузившись с головой в историческое прошлое, я был поражен открытием: социальная реальность порой оказывалась богаче ценностями, ближе к подлинному совершенству, чем все мои жалкие личные утопии.

Потому что пресловутое «должное», порожденное «прогрессизмом» XVIII века и с тех пор претендующее на магическое воздействие на историю, является как минимум неполноценным. Сегодня, когда ставится вопрос о том, каким должно быть общество, речь идет лишь о нравственном или правовом совершенстве социального организма. То есть нормативное «должное» сводится исключительно к теме этики, тогда как проблемы человека и общества отнюдь не ограничиваются вопросами морали и права. Более того, для существования общества первостепенное значение имеют, как ни странно, идеалы, не относящиеся к нравственным или правовым. Разве у земледельца нет идеала поля, у скотовода – идеала лошади, у врача – идеала здорового тела? Их представления не имеют никакого отношения ни к морали, ни к праву и тем не менее точно определяют, какими должны быть поле, лошадь, здоровое тело.

Таким образом, «должное» в понимании юриста или моралиста неполно и недостаточно. С другой стороны, разве может этика устанавливать нормы, выборочно забыв о реальном объекте, совершенство которого она стремится определить и навязать?

«Должное» обязано исходить из возможного, то есть реально существующего. Мы вольны постановить, что в идеале человек должен летать, как птица, но поскольку в природе у людей не бывает крыльев, то есть ли в подобном требовании смысл?

Итак, на одной лишь морали и на одном лишь праве не построишь идеал общества. В этом – ошибка XVIII–XIX веков. Они не позволяют удостовериться даже в том, будет ли наша утопия справедливой[133], не говоря уже о качествах, куда более насущных для общества, чем справедливость.

Как так? Разве можно требовать от общества чего-то прежде справедливости? Очевидно, да: прежде чем быть справедливым, общество должно быть здоровым, то есть быть обществом. Поэтому прежде, чем за описание идеального «должного» возьмутся этика и право, необходимо дать слово здравому смыслу с его пониманием того, что есть.

Бесполезно спорить, должно ли общество включать аристократию. Этот вопрос решен с первого дня человеческой истории: общество без выдающегося меньшинства – это не общество.

Оставим же этическую магию в покое и обратимся к единственно приемлемой этике – тому, что двадцать шесть веков назад Пиндар выразил в своем знаменитом императиве: «Стань самим собой». Будем же в своих стремлениях к совершенству исходить из собственной несовершенной природы. Если мы научимся вглядываться, любая реальность откроет нам свои недостатки и нормы, огрехи и требования.