Когда национальная масса вырождается до описанного состояния духа, доводы и проповеди теряют силу. Ее болезнь – в упорном нежелании внимать, отказе принять смиренную роль слушающего. Чем настойчивее ее пытаются наставлять, тем плотнее она закрывает уши, тем яростнее попирает проповедников. Исцеление приходит лишь через страдание: масса должна собственной плотью и кровью ощутить последствия своего морального уклонения. Так было всегда.

Эпохи упадка – времена, когда ведущее меньшинство, аристократия, утрачивает качества превосходства, что некогда вознесли ее к вершинам. Против этой бесплодной, разложившейся аристократии масса восстает справедливо. Но, путая явления, она переносит пороки конкретной аристократии на сам ее принцип и вместо того, чтобы заменить ее более добродетельной, стремится искоренить всякое аристократическое начало.

Возникает иллюзия, будто общество возможно без выдающегося меньшинства; более того, создаются теории, возводящие в идеал общество, лишенное аристократии. Но это неосуществимо, и нация ускоряет бег к упадку. С каждым днем дела все хуже. Массы – буржуазия, военные, пролетариат – пробуют свои наивные панацеи «правильного правления», казавшиеся им простым решением. Но крах, испытанный на деле, открывает им глаза: мир сложнее, чем они думали, и не им суждено им управлять.

Параллельно этому политическому провалу масса ощущает в частной жизни последствия дезорганизации. Безопасность не работает, частный бизнес рушится, ситуация становится тревожащей и безысходной, не на что опереться. Когда коллективное сознание достигает этой черты, начинается новая историческая эпоха. Боль и неудача рождают в массах смирение, отвергающее былые иллюзии и антиаристократические теории. Злоба против меньшинства угасает, признается его вклад в сосуществование. Так замыкается один цикл – и открывается другой, время новой аристократии.

Повторю: это происходит не столько в политике, сколько во всех формах межчеловеческих связей; идеи о взаимодействии аристократии и масс прослеживаются в любых сферах личной и общественной жизни. Там, где их влияние кажется наименее значимым, оно оказывается решающим. Когда моральный бунт масс против меньшинства достигает политики, он уже пропитал все общественное тело.

История – это чередование эпохи формирования аристократий, а с ними – и общества, с эпохой упадка аристократий и распада общества. В индийских пуранах их зовут эпохами Китра и Кали, сменяющими друг друга в вечном ритме. В эпоху Кали касты разлагаются; шудры, низшие, поднимаются, поскольку Брахма спит. Тогда Вишну в грозном облике Шивы разрушает формы – и закат богов озаряет горизонт мертвенным светом. Но Брахма пробуждается, и в благом облике Вишну воссоздает космос, возвещая рассвет эпохи Китра[131].

Людей эпохи Кали, каковой была наша, раздражает сама мысль о кастах. И все же она глубока и верна, соединяет два элемента разной ценности.

Первый – убежденность, что общество имеет объективную неизбежную структуру, основанную на иерархии функций. Отрицать ее так же нелепо, как отрицать, что у человека есть голова и ноги, у земли – север и юг, у пирамиды – вершина и основание.

Второй элемент, формирующий понятие касты, – критерий, определяющий, кто должен выполнять функции. Индиец под властью магической интерпретации верит, что способность к функции передается по крови, как мистическая благодать: лишь сын воина – воин, сын садовника – садовник. Индивиды распределяются по рангам через наследственность.

Исключив этот магический принцип, мы получаем представление об обществе более глубокое, чем современные идеологии. Ибо они, напротив, питаются не менее магическим вдохновением, полагая, что общество можно кроить по нашему усмотрению, словно у него нет собственной структуры. Весь утопизм – это магия. Скоро жест Канта, провозгласившего, каким должно быть общество, покажется неуклюжим заклинанием.