Нация – это человеческая масса, организованная и спаянная меньшинством избранных. Каковы бы ни были наши политические убеждения, мы вынуждены признать эту истину, уходящую корнями в пласты исторической реальности – куда более глубокие, чем те, где бушуют политические страсти. Юридическая форма нации может быть сколь угодно демократической или даже коммунистической, но ее живая, надправовая конституция всегда будет зиждиться на динамическом воздействии меньшинства на массу. Это неотвратимый закон природы, подобный закону плотностей в физике: когда в жидкость бросают тела разной плотности, они неизбежно располагаются на уровне, соответствующем их удельному весу. Так и в любом человеческом объединении стихийно возникает разделение членов по их жизненной плотности.

Это заметно уже в простейшей форме общества – разговоре. Когда шестеро мужчин собираются побеседовать, их изначально нерасчлененная масса вскоре распадается на две части: одна направляет беседу, ведет ее, влияет на другую, отдавая больше, чем получая. Если этого не происходит, если нижняя часть группы аномально сопротивляется влиянию верхней, разговор становится невозможным. Так и в нации: когда масса отказывается быть массой, то есть следовать за руководящим меньшинством, нация распадается, общество расчленяется, наступает социальный хаос, историческая бесхребетность.

Крайний случай такой бесхребетности мы переживаем ныне в Испании.

Все страницы этого очерка стремятся преодолеть близорукость, обычно присущую восприятию социальных явлений. Эта близорукость полагает, будто социальные и исторические явления суть явления политические, а болезни национального тела – это не более чем политические расстройства. Однако политика – это лишь витрина, оболочка, кожа социального. Потому она первой бросается в глаза. И правда: есть национальные болезни, которые сводятся к политическим недугам – сыпи и заражениям общественной кожи. Но эти наружные расстройства никогда не бывают серьезными. Когда в стране плохо лишь с политикой, можно сказать, что ничего по-настоящему плохого в ней нет. Такое недомогание – легкое и преходящее – рано или поздно саморегулируется.

В Испании же, к несчастью, все наоборот. Зло кроется не столько в политике, сколько в самом обществе – в сердцах и головах почти всех испанцев.

В чем же эта болезнь? Часто говорят об «общественной аморальности», подразумевая несправедливость судов, продажность при назначениях, хищничество в делах, зависящих от власти. Пресса и парламент направляют взоры граждан на эти преступления, выдавая их за причину нашего прогрессирующего разложения. Я не отрицаю, что мы страдаем избытком «общественной аморальности», но вместе с тем убежден, что народ, не имеющий более глубокой болезни, способен существовать и даже процветать. Любой, кто хоть мельком взглянул на всемирную историю, знает: если нужен вопиющий пример – вот история Соединенных Штатов Америки за последние полвека. В этот период по американской жизни текла целая Миссисипи «общественной аморальности». И все же нация росла гигантски, а звезды Союза ныне сияют в одном из величайших созвездий международного небосклона. Это может возмущать наше нравственное сознание, но реальность остается таковой, какова она есть, а не такой, какой мы хотели бы ее видеть.

Испанская болезнь, к несчастью, серьезнее, чем «общественная аморальность». Хуже, чем быть больным, – быть самой болезнью. Общество, страдающее аморальностью, несет тяжкий недуг, но общество, перестающее быть обществом, куда страшнее. Таков наш случай. Испанское общество давно распадается, потому что заражена сама корневая ткань его социализирующей деятельности.

Первичный социальный факт – это не просто собрание людей, а та артикуляция, что возникает в этом собрании. Это организация человеческой массы в направляющих и направляемых, предполагающая у одних способность к руководству, а у других – внутреннюю готовность его принимать[130]. То есть там, где нет меньшинства, воздействующего на массу, и массы, способной внимать меньшинству, нет общества. Или оно на грани исчезновения.

Итак, в Испании мы ныне живем во власти масс. Близорукие не замечают этого, так как не видят бунтов на улицах, штурмов банков или министерств. Но такая уличная революция была бы лишь политическим обликом господства одной массы – пролетарской. Я же говорю о форме господства куда более радикальной – глубокой, всепроникающей, рассеянной. И притом не об одной массе, а обо всех, особенно о тех, которые обладают наибольшей силой, – массах среднего и высшего сословий.

В предыдущей главе я указал на странное явление: даже в крайне правых партиях не вожди ведут массы, а массы яростно толкают вождей, навязывая им свои позиции. Так, молодые мауристы отвергли международную политику Мауры во время войны, пытаясь навязать своему вождю ту линию, что зародилась в их легкомысленных, сбивчивых – массовых – умах. То же произошло с карлистами, которые гуртом лягнули своего лидера, вынудив его отступить. «Хунты обороны» – еще один пример этого морального переворота, когда массы в казармах искренне – и в этой искренности кроется болезненное ядро – уверовали, будто разбираются в политике лучше тех, кто годами сосредоточенно размышляет о делах общественных.

Этот смертельный феномен духовного мятежа масс против всякого выдающегося меньшинства проявляется тем изощреннее, чем дальше мы уходим от политики. Публика театров и концертов мнит себя выше драматургов, композиторов, критиков, с наслаждением попирая их всех. Как бы ни были скудны знания критика, он неизменно обладает ими в большей степени, чем толпа зрителей. Было бы естественно, если бы публика признавала его превосходство и, сохраняя свою независимость, все же считалась с его суждениями. Но наш зритель исходит из противоположного: малейшее подозрение, что кто-то осмеливается разбираться лучше, приводит его в ярость.

То же в аристократии: не дамы, наделенные духовностью и изяществом, задают тон, а мещанские, грубые, лишенные элегантности особы, своей тупостью подавляющие тех редких, которые возвышаются над ними.

Повсюду мы видим удручающее зрелище: худшие, а значит – более многочисленные, с яростью восстают против лучших.

Какая может быть организация в политике, если ее нет даже в разговорах? Испания влачится без позвоночника. Не только в политике, но и в том, что глубже и существеннее, – самом общежитии.