Мне важно, чтобы изгибы, неизбежные в развитии всякой сколь-нибудь сложной мысли, не лишили ясности ту траекторию, которой следует этот очерк. Я попытался показать, что нынешняя публичная жизнь Испании отмечена почти безраздельным владычеством партикуляризма и сопутствующей ему тактики прямого действия. Для этой цели в качестве примера, наиболее бросающегося в глаза, я привел каталонский и баскский сепаратизм. Но обыватель видит в нем лишь некую случайную опухоль, внезапно выскочившую на испанском теле, и полагает, будто его злокачественность в том, что, по моему убеждению, есть лишь вторичное и служит простым предлогом, через который прорывается более глубокая досада. Каталонизм и бискайство тревожат не тем, что в них позитивно и своеобразно, то есть «националистическим» утверждением, а тем, что в них негативно и общо с великим процессом распада, который движет всей жизнью Испании. Потому и важно было сперва показать, что нынешние формы сепаратизма лишь продолжают постепенное территориальное отслаивание, переживаемое Испанией на протяжении трех веков, затем выявить тождество, скрытое за разными гримасами, между региональным партикуляризмом и партикуляризмом сословий, групп, гильдий. Кто заметит, что один и тот же приводной ремень последних настроений и аффектов крутит и каталонизм, и поведение армии (две вещи, на первый взгляд противоположные), тот избежит ошибки искать зло там, где его нет. Историческая реальность часто похожа на сороку: в одном месте кричит, а в другом кладет яйца.

Наше исследование стремится обратить взор читателя к более глубоким и обширным пластам испанского существования, где гнездятся подлинные болячки, что затем обнаруживают себя в Барселоне или Бильбао.

Речь идет о крайней атрофии тех духовных функций, чье назначение – преодолевать замкнутость, ограниченность индивида, группы, области. Я имею в виду многообразную деятельность, к которой в здоровых народах взывает душа, – создание или восприятие великих замыслов, идей, коллективных ценностей.

Ярким симптомом подобной атрофии служит невинный, казалось бы, штамп: «Перевелись ныне в Испании личности». Если какой-нибудь Кювье[128], специализирующийся в истории, обнаружил бы кость этой расхожей фразы, он, вероятно, смог бы воссоздать весь духовный скелет испанского общества последних лет.

Говоря так, подразумевают, что раньше личности были. Фраза ни на что не претендует – просто противопоставляет «в наше время» и «раньше». «Раньше» – это, разумеется, счастливая эпоха Реставрации и регентства, когда «личности» еще существовали.

Будь мы наследниками блистательной поры, когда в Испании расцветали бы Бисмарк или Кавур, Виктор Гюго или Достоевский, Фарадей или Пастер, признать отсутствие таких фигур сейчас было бы естественно. Но эпохи Реставрации и регентства не только обошлись без подобных гигантов – они знаменуют час наибольшего этнического упадка страны. Никто не усомнится, что жизненный запас нашего народа сегодня куда выше, чем тогда. В науке, богатстве Испания заметно выросла.

И все же: раньше «личности» были, а ныне их нет. Это должно нас насторожить. Что за свойство отличало тех, кого раньше считали «личностями»? Чего именно недостает сегодняшним недоличностям? Были ли прежние умнее, талантливее? Превосходили ли тогдашние врачи или инженеры нынешних? Знал ли Эчегарай математику лучше, чем Рей Пастор? Был ли Руис Соррилья энергичнее и проницательнее Лерруса? Заключалось ли в Сагасте больше ума, чем в графе де Романонесе? Была ли наука Менендеса-и-Пелайо весомее, чем у Менендеса Пидаля? Превосходили ли поэтические содрогания Нуньеса де Арсе строки Рубена Дарио? Писал ли Валера лучше, чем Перес де Айала?[129] Для всякого, кто судит беспристрастно и мало-мальски разбирается в деле, очевидно: почти в каждой дисциплине и в каждом ремесле нынешние испанцы не хуже, а порой и лучше вчерашних, хотя их так же мало, как и тогда.

И все же доля правды в расхожей фразе есть: раньше «личности» были, а теперь их нет. «Величие», по которому бессознательно тоскуют люди, заключается не столько в личных дарованиях, сколько в тех качествах, какими сама толпа, масса наделяет избранных. В последние годы ушли последние носители той эпохи «личностей». Мы их знали, общались с ними. Кто осмелится всерьез приписать им выдающийся ум или действенность? И все же даже нам они казались «личностями». Их «величие» заключалось не в них самих, а вокруг них – в мистическом ореоле, патетическом нимбе, что окружал их благодаря коллективному представлению. Массы верили в них, превозносили их, и эта вера, это массовое уважение оседали на их вполне заурядных личностях.

Пожалуй, ничто так не характеризует нацию в каждую историческую эпоху, как отношения между массой и направляющим меньшинством. Общественное действие – политическое, интеллектуальное, образовательное – по природе своей таково, что даже гениальный индивид неспособен осуществлять его эффективно в одиночку. Общественное влияние – или, если угодно, социальный авторитет – рождается из энергий, отличных от тех, что действуют в частном влиянии одного человека на другого. Человек действен не своими личными качествами, а той социальной энергией, которую масса вложила в него. Его таланты – это лишь повод, случай, предлог для конденсации этого социального динамизма. Политик излучает ровно столько общественного влияния, сколько энтузиазма и доверия сосредоточила в нем партия. Писатель насыщает коллективное сознание лишь в той мере, в какой публика питает к нему доверие. Неправда, что влияние индивида пропорционально его таланту или трудолюбию. Причина ясна: чем глубже, мудрее и острее писатель, тем дальше его мысли от мыслей публики, тем труднее их усвоение. Лишь когда массовый читатель верит в него и признает его превосходство, он приложит усилие, чтобы подняться до его понимания.

У страны, где масса неспособна на смирение, энтузиазм и поклонение высшим идеалам, есть все шансы на то, что единственными влиятельными писателями окажутся самые заурядные, легкоусвояемые, то есть законченные идиоты.

То же самое происходит и с публикой. Если массы не открывают ex abundantia cordis (по горячему порыву) широкий простор доверию и восторгу перед государственным деятелем, но, напротив, воображая себя столь же умными, как он, подвергают сомнению каждый его поступок и жест, то чем утонченнее политик, тем неизбежнее недоразумения, тем более шатко его положение, тем беднее его реальное коллективное представительство.

И как может одолеть врага политик, который вынужден каждый день заново и смиренно завоевывать собственную партию?

Приходим, стало быть, к заключению, что «личности», отсутствие которых оплакивает избитый топос, являются на деле не чем иным, как живым воплощением масс, плодом их энтузиазма и – в лучшем смысле слова – коллективными мифами.

В часы восходящей истории, минуты пылкого национального становления массы ощущают себя массами, безымянной общностью, которая, любя собственное единство, воплощает и закрепляет его в избранных людях, на коих изливает сокровище своей жизненной энергии. Тогда говорят, что «есть личности». В часы же упадка, когда нация становится жертвой партикуляризма, массы не желают быть массами: каждый из их членов воображает себя руководящей персоной и, восставая против всякого, кто возвышается, обрушивает на него свою ненависть, глупость и зависть. Тогда, чтобы оправдать свою неспособность и заглушить тайное раскаяние, массы говорят, что «нет личностей».

Совершенно ошибочно думать, будто энтузиазм масс зависит от достоинства руководителей. Истина как раз в противоположном: общественная ценность руководителей зависит от способности масс к энтузиазму. В некоторые эпохи кажется, что душа народа оледеневает: она становится скупой, завистливой, кичливой, в ней атрофируется способность создавать социальные мифы. Во времена Сократа жили люди столь же могучие, как некогда Геркулес, но душа Эллады остыла и, утратив способность рождать мифическое сияние, уже не могла окружать героя сверкающим зодиаком из двенадцати подвигов.

Достаточно взглянуть на внутреннюю жизнь любого современного партийного лагеря. Всюду, даже в партиях правых, мы видим печальное зрелище: вместо того чтобы следовать за своим вождем, массы сами тянут его вниз. В толпе живет плебейское озлобление против любого превосходства, и, отказав лучшим людям во всяком восторге и общественном признании, она бросает им: «Нет личностей».

Удивительный пример вечного несоответствия между тем, что произносит общественное мнение, и тем, что оно глубже всего чувствует! Когда вы слышите: «Ныне нет личностей», понимайте: «Ныне нет масс».