Я показал прямое действие как тактику, неизбежно вытекающую из партикуляризма, нежелания считаться с другими. В свою очередь, это нежелание считаться с другими имеет непосредственную причину в недостатке проницательности, отсутствии интеллектуальной бдительности. Чем более мы неуклюжи и чем уже наш горизонт любопытства, тем меньше смыслов будет населять наш духовный пейзаж, тем легче мы забудем, что ближний существует.

Прямое действие и та умственная замкнутость, из которой оно проистекает, зародились в нашей истории уже в XIX веке. По крайней мере, я не могу вспоминать исконные идеи провозглашения иначе, как видя в них зачатки того, что теперь совершается с размахом. Когда-нибудь я опубликую свои давние заметки о любопытной психологии провозглашения. Сейчас же важно лишь выделить несколько черт.

Те полковники и генералы, столь привлекательные своим героическим складом и возвышенной наивностью, сколь и тупые, были убеждены в своей «идее» не так, как бывают убеждены нормальные люди, а как сумасшедшие и идиоты. Когда сумасшедший или глупец в чем-то убежден, он не только верит в это сам, но и считает, что в том же убеждены и все прочие смертные. А поэтому не считает нужным прилагать усилия, чтобы убедить других, пользуясь надлежащими средствами; ему достаточно провозгласить, произнести ту самую идею: в каждом, кто не является ни подлецом, ни извращенцем, отзовется ее непреложная истина. Те генералы и полковники верили, что стоит им выкрикнуть очередной лозунг в каком-нибудь казарменном дворе – вся ширь Испании откликнется слитным эхом.

Следствием этого стало то, что заговорщики обычно не заботились о своевременной подготовке крупных вспомогательных сил, да и вообще не собирали многочисленные боевые отряды. Зачем? «Провозгласившие» не верили, что для достижения победы нужно всерьез сражаться. Будучи убеждены, что почти весь народ втайне думает так же, они слепо верили в магический эффект самого акта «произнесения» фразы. Они шли не воевать, а вступать во владение государственной властью.

Я показал, что почти все политические движения последних лет воспроизводят два признака тактики провозглашения: слепую веру в собственную правоту и пренебрежение к необходимости убеждать других.

Анализ нынешнего состояния Испании, который я пытаюсь изложить на этих страницах, был бы неполным и даже искаженным, если создавал бы впечатление, будто партикуляристское беспокойство породило атмосферу ожесточенной борьбы между классами. О, если бы в Испании нашлась душа, пылающая жаждой борьбы! К несчастью, дело обстоит иначе. Есть разобщение, но той неудержимой воли к борьбе, что могла бы воссоздать целое, нет вовсе.

Всем известно, что, чтобы зажечь свечу, она должна быть потушена. Так и стремление к борьбе рождается лишь в том, кто не убежден, что битва уже выиграна. Нет состояний духа более противоположных, чем у борца и у того, кто мнит себя победителем. Борец верит: враг существует, он силен, а значит – опасен и достоин уважения. Потому он собирает все возможные силы, пуская в ход прельщающую убедительность, диалектику, великодушие, а порой и хитрость, чтобы привлечь под свое знамя как можно больше союзников. Тот же, кто считает себя победителем, действует иначе: враг для него уже повержен и обездвижен. Ему не нужно ни с кем церемониться, ни перед кем заискивать ради помощи или притворяться великодушным, способным увлечь сердца. Напротив, он стремится сократить свои ряды, чтобы поделить трофей между немногими, и, шагая прямо, вступает во владение завоеванным. Таким образом, прямое действие – тактика победителя, а не борца.

Оглянитесь на политические движения последних лет – и вы увидите: их тактика ясно показывает, что они рождались не для борьбы, а из уверенности, что победа уже в кармане.

В 1917 году рабочие и республиканцы затеяли малую революцию. Военный произвол июля внушил им, что настал момент. Момент чего? Сражения? Нет, напротив, момент захвата публичной власти, которая словно валялась на дороге, как res nullius[125]. Потому они не пожелали считаться с другими, не обратились к нации с пламенным и возвышенным либеральным призывом. Они решили, что почти все хотят того же, что и они, и ограничились выкриком своего «клича» в трех-четырех кварталах нескольких городов.

Ранее возник мауризм. Дон Антонио Маура[126], при всех своих немалых заслугах, впал в ошибку провозглашения. Он «провозгласился» в сюртуке, уверовав, что существует масса испанцев – самая значительная числом и качеством, – отстраненная от общественной жизни из отвращения к политическим привычкам. Он вообразил, что эта «нейтральная масса», пылающая убеждениями, схожими с его собственными, жаждет сурового авторитарного жеста, исповедует пылкий традиционный католицизм и восхищается барочной прозой XVII века. Достаточно бросить «клич» – и спящий торс Испании восстанет к жизни. В крайнем случае, ее инерцию следовало лишь слегка подтолкнуть обязательным голосованием. А остальные? Те, кто не разделял его взглядов? Их как бы не существовало; если они существовали, то были прокляты. Вместо того чтобы привлекать, убеждать или исправлять их, он считал нужным исключать, устранять, прочерчивая магическую линию между «добрыми» и «злыми». Отсюда его знаменитое: «Мы – это мы». В зените своей славы дон Антонио Маура не сделал ни малейшего движения, чтобы убедить тех, кто еще не был убежден.

Годы одиночества научили этот выдающийся дух, что тактика исключений есть наихудшая для великих дел. Чтобы устранения стали плодотворными, их нужно уравновешивать великодушными призывами к сотрудничеству, щедрыми обращениями ко всем четырем сторонам света, чтобы каждый гражданин почувствовал себя призванным. Революции и победоносные перемены рождаются из идей величайшей широты, тогда как рабочая революция терпит крах из-за абсурдной претензии добиться успеха силой исключений.

Грустно видеть, что уже многие годы – в газетной статье, проповеди или на митинге – никто не стремится убедить неверного, говоря лишь с уже обращенным прихожанином. Отсюда чахлое вырождение групп мнений: ни одна не растет – все сокращаются. «Друзы» Ливана противятся прозелитизму, веря, что «друз» – это тот, кто был им от вечности. В этом смысле мы, испанцы, все в немалой степени «друзы».

Нам недостает сердечной открытости борца – у нас в избытке колючее высокомерие победителя. Мы не хотим сражаться – мы хотим лишь победить. А поскольку это невозможно, мы довольствуемся иллюзиями, провозглашая себя победителями в тесном кругу кофейной тертулии, казино, знаменной комнаты или в пределах собственного воображения.

Тот, кто желает консолидации Испании, кто всерьез жаждет победы, должен считаться с другими, объединить силы и, как говорил Ренан, «исключить всякое исключение»[127].

Нынешняя несолидарность порождает явление, характерное для нашей общественной жизни и достойное размышления: всякий – военный, рабочий, политик, группа газет – имеет силы разрушать, но никто не имеет сил созидать, даже чтобы закрепить собственные права.

В Испании так мало сил, что, не связав их воедино, мы не соберем достаточно даже для того, чтобы заставить слепого запеть. Я как-то говорил, что лучшая политика выражена в изречении Санчо: «Как только приведут тебе телушку, хватайся за веревочку».