Психологию партикуляризма, которую я пытался очертить, можно свести к следующему: партикуляризм возникает всякий раз, когда в какой-либо социальной группе или в каком-либо сословии по тем или иным причинам зарождается интеллектуальная иллюзия – вера в то, что остальные классы не существуют как полноправные социальные реальности или по меньшей мере не заслуживают существования. Иными словами, партикуляризм – состояние духа, при котором мы убеждены, что нам вовсе не обязательно считаться с другими.

Иногда это происходит из чрезмерной самооценки, иногда – из презрения к ближнему. Так или иначе, мы теряем чувство собственных границ и начинаем ощущать себя самодовлеющими. Но считаться с другими – значит признать если не нашу подчиненность им, то по крайней мере ту взаимозависимость и координацию, в которой мы с ними сосуществуем. В конечном счете нация – огромная общность индивидов и групп, которые считаются друг с другом.

Причем считаться с ближним – это вовсе не значит его любить. Разве борьба с кем-то – это не явное доказательство, что мы признаем его существование? Ничто так не сродни объятию, как схватка врукопашную.

Так вот, в нормальном состоянии национализации, когда класс желает чего-то для себя, он стремится достичь этого, прежде всего заключая соглашение с другими. Вместо того чтобы немедля утолить свое желание, он считает себя обязанным воплотить его через общую волю. Иными словами, он проводит свою частную волю длинным путем, через волю всех других, составляющих нацию, и получает от них освящение законности. Труд убеждения других принять наши особые устремления и есть правовое действие.

Функция считаться с другими имеет свои особые органы – государственные учреждения, протянутые между индивидами и группами как пружины и рессоры национальной солидарности.

Но класс, зараженный партикуляризмом, чувствует унижение при одной только мысли, что для достижения своих целей должен прибегнуть к этим учреждениям – органам взаимного учета. Кто такие «другие» для партикуляриста? В конце концов, после всех обходных маневров, – никто. Отсюда – глубокое отвращение и чувство унижения, которое испытывают у нас военные, аристократы, промышленники или рабочие, когда им приходится просить у парламента удовлетворения своих потребностей и стремлений. Это отвращение обычно маскируется под презрение к политикам, но внимательный психолог не даст себя обмануть этой видимостью.

История ясно свидетельствует о единодушии, с которым все испанские классы демонстрируют свое отвращение к политикам. Можно подумать, что политики – единственные испанцы, которые не исполняют своего долга и не обладают качествами, необходимыми для своего дела. Можно было бы поверить, что наша аристократия, промышленность, армия, инженерия, наши университеты – это сообщества, чудесно наделенные добродетелями, которые всегда оказываются обессиленными из-за фатального вмешательства политиков. Но если так, то как объяснить, что Испания – народ столь «совершенных избирателей» – упорно не желает заменить этих «порочных избранников»?

Здесь скрывается неискренность, лицемерие. В сущности, ни одно сословие не может бросить камень в другое: все они одинаково погрязли в неумении быть щедрыми, невежестве и фантастическом самолюбии. Современные политики – верное отражение этнических пороков Испании, при этом, по мнению наиболее вдумчивых и прозорливых из известных мне людей, политики – это не худшие представители нашего общества[123].

Я не отрицаю, что тому может быть много объяснений, но решающая причина отвращения, которое все прочие классы питают к политическому сословию, на мой взгляд, в том, что оно символизирует необходимость для каждого класса считаться с остальными. Именно поэтому политику ненавидят больше не как власть, а как парламентаризм. Парламент – орган национального сосуществования, доказательство общения и согласия между равными. Но именно это (в тайных глубинах классового сознания) сегодня вызывает раздражение и ярость – необходимость считаться с другими, к которым в глубине души питают презрение или ненависть.

И вот единственной формой публичной активности, которая ныне – под покровом общепринятых выражений – удовлетворяет каждый класс, является немедленное навязывание своей исключительной воли, то есть прямое действие.

Сам термин был придуман для обозначения определенной тактики рабочего класса, но, по сути, так следовало бы называть все то, что сегодня совершается в общественной сфере. Интенсивность и откровенность, с которыми проявляется характер прямого действия, зависят лишь от материальной силы, которой располагает каждая корпорация. Рабочие пришли к идее подобной тактики через логическое развитие своего партикуляристского отношения. Несолидарные с нынешним обществом, они считают, что другие социальные классы не имеют права на существование, поскольку являются паразитическими, то есть антисоциальными. Рабочие – это не часть общества, а подлинное общественное целое, единственное, обладающее правом на законное политическое существование. Они есть владельцы общественной реальности, и никто не помешает им напрямую завладеть тем, что принадлежит им по праву. Косвенное действие, или парламентаризм, равносильно соглашению с узурпаторами, то есть теми, кто не имеет подлинного права на общественное сосуществование.

Убрав из этого схематизм понятий, свойственный теории[124], и переложив его на язык расплывчатых и нелогичных эмоций, мы обнаружим настроения, которые ныне бытуют в духовном подполье почти всех испанских классов.