Новое искусство непонятно всем, так как его пружины не общечеловеческие, а предназначенные для особого круга, отличного от других, пусть их и не превосходящего. Что такое эстетическое наслаждение для большинства? Когда драма «нравится», она волнует людскими судьбами: любовью, ненавистью, горем, радостью героев. Зритель переживает их страсти как настоящие. Произведение «хорошо», если его герои кажутся живыми людьми. В лирике ищут страдания поэта, в живописи – образы, с которыми приятно было бы жить. Пейзаж «красив», если он манит на прогулку.

Для большинства эстетическое наслаждение – это не новая духовная установка, отличная от повседневной, а лишь ее оттенок – менее утилитарный, более насыщенный, без тягостных последствий. Но объект их внимания в искусстве тот же, что в жизни, – человеческие страсти и образы. Для них искусство – средство соприкосновения с этими «интересными» человеческими переживаниями. Чисто эстетические элементы – ирреальность, фантазия – терпимы, лишь пока не мешают видеть судьбы Иоанна и Марии. Если же эти элементы доминируют, публика теряется, не зная, как подступиться к сцене, книге или картине. Ее единственная установка практическая, страстная, влекущая к эмоциональному вмешательству. Произведение, не зовущее к такому участию, оставляет ее без роли.

Но здесь необходима ясность. Радость или страдание из-за человеческих судеб, что являет искусство, – это не то же, что подлинное эстетическое наслаждение. Более того, забота о человеческом содержании произведения в принципе несовместима с чистым эстетическим восторгом.

Речь идет о простой оптической задаче. Чтобы увидеть объект, надо настроить зрение. Неправильная настройка искажает или скрывает его. Представьте: мы смотрим на сад через окно. Глаза нацелены на цветы и листву, луч зрения проходит сквозь стекло, не замечая его. Чем чище стекло, тем меньше оно видно. Однако, приложив усилие, мы можем отвести взгляд от сада и сосредоточить его на стекле. Тогда сад исчезает, а мы видим лишь смутные пятна, прилипшие к прозрачности. Видеть сад и видеть стекло – несовместимые акты, требующие разной настройки.

Так и в искусстве: тот, кто ищет переживаний за судьбы Иоанна и Марии или Тристана и Изольды, настраивая на них духовное зрение, не увидит произведения искусства. Несчастье Тристана волнует лишь того, кто воспринимает его как реальность. Но художественный объект художествен лишь в своей ирреальности. Чтобы насладиться портретом Карла V кисти Тициана, надо видеть не живого Карла, а его фикцию, ирреальный образ. Изображенный и его изображение – разные сущности: либо мы видим «вживую» Карла V, либо созерцаем его портрет.

Большинство не умеет настраивать внимание на прозрачность произведения искусства. Оно проходит сквозь нее, устремляясь к человеческой реальности, на которую та намекает. Призови их сосредоточиться на самом произведении, и они скажут: «Ничего не вижу!» Потому что видят не искусство, а лишь человеческие тени. В XIX веке художники, увлеченные этой иллюзией, сводили эстетические элементы к минимуму, строя произведения на фикциях человеческих реальностей. Все искусство того века – от Бетховена до Золя, от Шатобриана до Вагнера – было реалистическим, романтическим или натуралистическим, однако единым в своей основе.

Произведения XIX века лишь отчасти художественны. Для их восприятия не нужен дар настройки на прозрачное и виртуальное – достаточно человеческой восприимчивости к страданиям ближнего. Потому они и были популярны – не как искусство, а как извлечение из жизни. Во все эпохи, где существовали два искусства: для меньшинства и для масс[6], – последнее было реалистическим.

Чистое искусство, вероятно, недостижимо, но тенденция к его очищению реальна. Она устраняет «слишком человеческое», пока человеческая составляющая не станет почти невидимой. Тогда возникает объект, доступный лишь тем, кто обладает даром художественной чувствительности. Это искусство для художников, а не для масс; кастовое, а не демократическое. Оно делит публику на понимающих и непонимающих – на художников и тех, кто ими не является. Это искусство художественное.

Я не превозношу новое искусство и не принижаю старое. Я лишь классифицирую их, как зоолог – два антагонистических вида фауны. Новое искусство – факт. За двадцать лет молодые люди в Париже, Берлине, Лондоне, Нью-Йорке, Риме, Мадриде отвергли традиционное искусство, испытав к нему отвращение. Их можно либо расстрелять, либо понять. Я выбрал второе. Их чувство – это не причуда, а плод всей художественной эволюции, рациональной и последовательной. Сопротивление ему – это бесплодный каприз, цепляние за исчерпанные формы. В искусстве повторение ничтожно. Каждый стиль рождает конечное число форм, пока жила не истощится. Так случилось с романтизмом и натурализмом. Новая чувствительность открывает нетронутые жилы.

Новый стиль стремится: 1) к дегуманизации искусства; 2) к избеганию живых форм; 3) к тому, чтобы произведение было лишь произведением искусства; 4) к игре – и ничему иному; 5) к сущностной иронии; 6) к избеганию фальши и скрупулезному исполнению; 7) к полному отсутствию трансцендентности, согласно некоторым молодым художникам.

Остановимся ненадолго на каждой из тенденций нового стиля.