Среди россыпи гениальных, хоть и недозревших идей Жана-Мари Гюйо[2] выделяется попытка взглянуть на искусство с социологической высоты. На первый взгляд, она представляется бесплодной: изучать искусство через его социальные эффекты – все равно что хватать корешки за вершки или ловить человека, гоняясь за его тенью. Эти эффекты кажутся внешними, оторванными от эстетической сердцевины, и непонятно, как через них проникнуть в тайну стилей. Гюйо не исчерпал своего гениального предназначения: краткость жизни и трагическая торопливость к смерти помешали ему дать волю вдохновению, отбросить очевидное и коснуться сокровенного. Его книга «Искусство с социологической точки зрения» – это лишь заглавие; ее суть еще ждет своего пера.
Плодотворность социологии искусства открылась мне случайно, когда я писал о новой музыкальной эпохе, начатой Дебюсси[3]. Я искал ясности в различии стилей между новой и традиционной музыкой – вопрос чисто эстетический. Но кратчайший путь к ответу лежал через социологический феномен – непопулярность новой музыки. Сегодня я хочу обобщить, рассказав обо всех искусствах, еще дышащих в Европе: о новой музыке, живописи, поэзии, театре. Для любой эпохи характерна удивительная слаженность: в искусстве каждой пульсирует единый биологический стиль. Молодой музыкант, сам того не ведая, воплощает в звуках те же ценности, что художник, поэт или драматург. Эта общность замысла неизбежно рождает общее социологическое следствие – непопулярность. Новое искусство не просто непопулярно – оно антипопулярно, и такова его судьба, а не случайность.
Можно возразить, что всякий новый стиль проходит карантин, вспомнив «Битву за „Эрнани“» или схватки романтизма[4]. Но непопулярность нового искусства иная. Есть существенное различие между тем, что не популярно, и тем, что антипопулярно.
Новый стиль требует времени, чтобы завоевать сердца, но он им не враждебен. Романтизм, напротив, быстро пленил «народ», для которого классическое искусство было чуждо. Его врагом являлось меньшинство, цеплявшееся за архаику «старого режима». Романтизм, дитя демократии, был обласкан массами, его тиражи росли с изобретением книгопечатания.
Новое же искусство отталкивает и всегда будет отталкивать массы. Оно антипопулярно по своей сути и разделяет публику на два лагеря: малое меньшинство, благосклонное к нему, и бесчисленное большинство, ему враждебное. (Оставим неоднозначный вид «снобов» в стороне.) Искусство становится социальной силой, рассекающей толпу на два человеческих типа. Принцип раскола? Не в том, что одним нравится, а другим нет: это дело вкуса. Новый раскол глубже: большинство не понимает нового искусства, меньшинство понимает. Педанты на «Эрнани» понимали Гюго, и потому он им не нравился, поскольку оскорблял их эстетическую веру. Новое искусство делит людей на тех, у кого есть орган восприятия, и тех, у кого его нет: это два разных вида человеческой породы.
Новое искусство – не для всех, как романтизм, а для избранного меньшинства. Отсюда – гнев массы: не понимая его, она чувствует себя униженной, в ней рождается смутная неполноценность, которую она заглушает негодованием. Новое искусство заставляет буржуа осознать себя существом, глухим к красоте, неспособным к художественным таинствам. После полутора веков апофеоза «народа» масса, привыкшая господствовать, чувствует ущемление своих «прав» этим искусством привилегий, благородных порывов, спонтанной аристократичности. Стоит лишь появиться молодым музам – масса их топчет.
Полтора века масса мнила себя обществом. Стравинский и Пиранделло заставляют ее признать: она лишь «народ», инертная материя истории, второстепенный фактор. Новое искусство открывает «лучшим» их миссию – быть немногими и сражаться с толпой. Приближается час, когда общество – от политики до искусства – вновь разделится на выдающихся и заурядных. Все смуты в Европе ведут к этому спасительному различию.
Бесформенное, хаотичное единство, в котором мы жили полтора века, не может длиться вечно. В основе современной жизни лежит раздражающая несправедливость – ложное представление о равенстве людей, – и все, что мы делаем, непрестанно доказывает это. Если поднять вопрос о равенстве в политике, страсти мгновенно вспыхивают, доказывая, что время для истинного понимания еще не пришло. К счастью, солидарность исторического духа позволяет сказать спокойно: в зарождающемся искусстве нашей эпохи уже видны знаки моральной реформы, недоступные политике с ее низменными страстями.
Евангелист говорил: Nolite fieri sicut equus et mulus quibus non est intellectus[5]. Масса топчет, не понимая. Мы же извлечем из нового искусства самую сущность, чтобы постичь истинные причины его непопулярности.