Чтобы не ограничиваться лишь общими и абстрактными рассуждениями, попробую вкратце привести конкретный пример такого герметичного отсека: его представляет профессиональное сословие военных. Практически все, что будет сказано о них, с незначительными изменениями можно приложить и к другим группам и корпорациям.

После колониальных войн и войны с США наша армия оказалась глубоко подавленной, морально раздробленной, иначе говоря – растворенной в общей национальной массе. Никто ею не занимался – даже для того, чтобы строго, справедливо и компетентно потребовать от нее должной ответственности. В то же время коллективная воля Испании с редким и непостижимым единодушием приняла ультимативное, радикальное и непреклонное решение больше никогда не ввязываться в военные предприятия. Сами военные в глубине души почувствовали себя зараженными этой решимостью, и дон Хоакин Коста, снова путая причину со следствием, велел запечатать сундук Сида[118].

Вот пример, в котором ясно проявляется необходимость динамической интерпретации национального сосуществования – понимания того, что только действие, предприятие и замысел однажды свершить великие дела способны придать коллективному телу порядок, структуру и сплоченность. Армия не может существовать, если с ее горизонта устранена возможность войны. Образ – пусть даже призрак возможного сражения – должен возвышаться на краю перспективы, изливая свое мистическое, духовное притяжение на настоящее армии. Мысль о том, что инструмент однажды будет использован, необходима, чтобы о нем заботились и держали его в готовности. Без возможной войны нет способа поддерживать мораль армии, удерживать в ней дисциплину и иметь хоть какую-то гарантию ее действенности.

Я понимаю антимилитаристов, хотя и не разделяю их идеи. Враги войны, они требуют упразднения армий. Такая позиция, ошибочная в своей исходной точке, тем не менее логична в выводах. Но иметь армию и отрицать возможность ее действия – это глубочайшее противоречие, которое, несмотря на неискренние официальные слова, почти все испанцы с 1900 года таили в сокровенной глубине души. Единственная война, которая могла бы казаться оправданной, война за независимость, была столь невероятна, что практически не влияла на общественное сознание. Как только было решено, что войн больше не будет, неизбежно прочие классы перестали интересоваться армией, постепенно утратив всякое представление о жизни военных.

Армия же осталась изолирована, лишена связи с остальным обществом, внутренне раздроблена. Реакция была неизбежной: социальная группа, ощущающая пренебрежение к себе, автоматически отвечает эмоциональной сепарацией. В умах наших военных проросла пагубная подозрительность к политикам, интеллектуалам, рабочим (список можно расширить). В армейской среде забродила обида и враждебность к другим классам; росла замкнутость в себе, все больше ограждавшая военных от окружающего общества. В конце концов, армия – ее идеи, помыслы, чувства – законсервировалась внутри, без доступа влияний и обмена ими извне. Она полностью отмежевалась и зажила своей обособленной жизнью, создав благодатную почву для взращивания семян партикуляристских настроений[119].

В 1909 году колониальная операция отправила часть нашей армии в Марокко. Народ ринулся на станции, чтобы воспрепятствовать отъезду солдат, подхваченный тем самым пацифистским решением. Это не было так называемой полицейской операцией – предприятием достаточной величины, чтобы закалить дух такого войска, как наше. Однако и этого малого усилия хватило, чтобы пробудился «цеховой» дух армии. Тогда во всей полноте образовалось его групповое сознание; оно собралось, спаялось само с собой, но не для того, чтобы спаяться с прочими общественными классами. Напротив, спайка воздвиглась вокруг тех самых горьких чувств, о которых я упоминал. Как бы то ни было, Марокко сделало из рассеянной души испанской армии сжатый кулак, внутренне готовый к удару[120].

С этого момента армия превратилась в заряженное ружье, не имеющее цели. Утратив связь с остальными классами – как и те, в свою очередь, разобщены меж собой, – не уважая их и не ощущая их сдерживающего давления, армия жила в вечном смятении, жаждая израсходовать духовный порох, копившийся в ней, и не находя для того соразмерного предприятия.

Разве не была неизбежным следствием всего этого процесса мысль, что армия обрушится на саму нацию и возжелает ее завоевать? Как помешать тому, чтобы ее страсть к походам, подавленная в ином направлении, не устремилась к захвату какого-нибудь председателя Совета, словно к покорению очередной высоты?[121]

Не могло все не завершиться знаменитыми июльскими днями 1917 года[122]. Армия на миг совершенно утратила сознание того, что она лишь часть – и только часть – целого Испании. Поразивший военных партикуляризм, за который они не более ответственны, чем все прочие гильдии и классы, заставил их впасть в иллюзию – вообразить себя единым и всем.

Вот история, которая, mutatis mutandis, может быть рассказана почти о каждом органическом куске Испании. Каждый переживал свой час, когда, утратив веру в национальную организацию и притупив чуткость к братским группам, полагал, будто его миссия – навязать непосредственно свою волю. Иными словами, всякий партикуляризм в конце концов неизбежно ведет к прямому действию.