Интеграция, в которой рождается великий народ, начинается с соединения различных этнических или политических групп. Но этим ее замысел не исчерпывается: по мере того как национальное тело разрастается и его потребности усложняются, в нем крепнет движение к дифференциации социальных функций и, соответственно, органов, их осуществляющих. Внутри единого общества начинают проступать и раздуваться замкнутые миры, каждый со своей особой атмосферой, своими принципами, интересами и привычками – душевными ли, идейными ли. Это мир военный, мир политический, мир промышленный, мир научный, мир художественный, мир рабочий и так далее. То есть процесс объединения, в котором организуется великий народ, сопровождается встречным процессом различения, расчленяющим его на классы, профессиональные группы, ремесла, гильдии.

Этнические ядра, включенные в интеграцию, уже существовали до нее как самостоятельные целые. Классы и профессиональные группы, напротив, возникают сразу как части. Первые (лучше или хуже) могут вновь существовать обособленно и автономно; вторые же, если их вырвать и оставить в одиночестве, не выживут. До такой степени для них важно быть частями – и только частями – той структуры, что их обволакивает и поддерживает! Промышленник нуждается в поставщике сырья, покупателе своих товаров, правителе, упорядочивающем обмен, и воине, охраняющем этот порядок. В свою очередь, мир военных, «защитников», как именовал их дон Хуан Мануэль[116], нуждается в промышленнике, земледельце, технике.

Здоровье нации, таким образом, будет зависеть от того, в какой мере каждый из этих миров и каждое из этих сословий ясно осознают, что они есть лишь неотъемлемые части, члены общественного организма. Любое ремесло или длительное занятие несет в себе инерцию, склоняющую человека все более замыкаться в узком круге своих цеховых забот и привычек. Оставленный наедине с собой, такой коллектив в итоге утрачивает всякую чуткость к социальной взаимосвязи, всякое представление о своих границах и ту дисциплину, которую взаимно налагают друг на друга профессиональные сообщества, живущие бок о бок и ощущающие взаимное давление.

Необходимо, следовательно, поддерживать в каждом сословии и каждой профессии осознание того, что вокруг них существуют иные бесчисленные классы и гильдии, в сотрудничестве с которыми они нуждаются; что все они равно достойны уважения, имеют свои обычаи, а порой и причуды цеховой жизни, которые следует хотя бы отчасти терпеть или по меньшей мере знать.

Как же поддерживается чувство солидарности? Возвращаюсь вновь к лейтмотиву этого эссе: национальная жизнь – реальность активная, динамичная, а не пассивное сосуществование, подобное груде камней у обочины. Национализация совершается вокруг мощных, побуждающих предприятий, что требуют от всех максимума отдачи и, следовательно, дисциплины и взаимной полезности. Первая реакция человека, попавшего в трудное или опасное положение, – собраться, сосредоточить силы и энергию и бросить их на отражение угрозы. Нечто подобное происходит и с нацией, когда перед ней предстают по-настоящему серьезные задачи.

В военное время, к примеру, каждый гражданин словно прорывает герметичную оболочку своих частных забот и, обострив чуткость к социальному целому, тратит немало умственных усилий, вновь и вновь вникая в то, что происходит в других профессиональных классах. Тогда он с драматической очевидностью замечает узость собственной гильдии, скудость ее возможностей и ту радикальную зависимость от прочих, в которой жил, сам того не ведая. Он жадно ловит вести о материальном и нравственном состоянии других ремесел, о людях, выдающихся в них, чьим способностям можно довериться[117].

Каждая профессия, так сказать, в такие напряженные часы живет одной жизнью со всеми прочими. Нет в одной социальной группе ничего, что не стало бы известно остальным и не оставило бы в них свой след. Общество сжимается, вибрирует в целостности от полюса к полюсу. Эту способность, что в особенной мере проявляется в военное время, но в достаточной мере присуща всякому здоровому народу, я называю социальной эластичностью.

В психологическом плане это то же свойство, что в физическом позволяет бильярдному шару почти без потерь передавать удар, приложенный к одной его точке, всем остальным. Благодаря такой социальной эластичности жизнь каждого индивида в известной мере умножается жизнью всех прочих; никакая энергия не расточается; всякое усилие отзывается широкими волнами психологической передачи и, таким образом, используется и накапливается. Только нация столь эластичная сможет в свой час быть мгновенно заряжена тем историческим электричеством, что приносит великие победы и обеспечивает решающие, спасительные результаты.

Не нужно и не важно, чтобы части социального целого совпадали в чаяниях и идеях; нужно и важно, чтобы каждая знала чаяния и идеи других и в известной мере жила ими. Когда этого нет, класс или профессиональная группа, подобно больным с травмой спинного мозга, теряет тактильную чуткость – не ощущает на своей периферии соприкосновения и давления других классов и гильдий, а потому приходит к убеждению, что существует обособленно, что он/она есть все, что он/она и есть целое.

Таков партикуляризм классов – симптом куда более тяжкого распада, чем движения этнического или территориального самоопределения. Ибо, как я уже говорил, классы и профессиональные группы куда более замкнуты в себе, нежели этнические или политические сообщества.

Так вот, социальная жизнь Испании в наши дни – это крайний пример именно этого типа разобщенности. Сегодня Испания – это не столько нация, сколько череда герметично замкнутых отсеков. Говорят, что политики не заботятся об остальной стране. Утверждение, безусловно, правдивое, но все же несправедливое, так как приписывает подобное равнодушие исключительно политикам. Истина в том, что если для политиков остальная страна как бы не существует, то для остальной страны политики существуют еще меньше. И что происходит внутри этой неполитической части нации? Разве военный думает о промышленнике, рабочем, об интеллектуале, аграрии? И то же самое следует сказать об аристократе, о промышленнике или рабочем по отношению к прочим социальным классам. Каждая гильдия, группа пребывает в глухой изоляции и не испытывает ни малейшего любопытства по отношению к тому, что творится в других мирах. Они вращаются бок о бок, словно звездные орбиты, не ведающие друг о друге. Каждый поляризован на своих цеховых темах и даже не подозревает о тех, что волнуют душу соседней группы. Идеи, эмоции, ценности, рожденные внутри профессионального ядра или класса, не покидают его пределов и не передаются остальным. Титаническое усилие, совершаемое в одной точке социального объема, не отзывается в нескольких метрах поодаль и умирает там, где возникло. Трудно вообразить общество менее эластичное, чем наше, то есть трудно вообразить человеческий конгломерат, который был бы в меньшей степени обществом.

Можно сказать обо всей Испании то, что Кальдерон говорил о Мадриде в одной из своих комедий: «Здесь стена от стены дальше стоит, чем Вальядолид от Гента».