Для того, кто родился на суровом плоскогорье, что тянется от Эбро до Тахо, нет ничего более трогательного, чем воссоздать процесс интеграции, который Кастилия навязывает периферии Пиренейского полуострова.

С самого начала было очевидно, что Кастилия обладает даром повелевать. Достаточно взглянуть на ту энергию, с которой она управляет собой. Быть государем над самим собой – первое условие, чтобы властвовать над другими. Кастилия стремится преодолеть природную склонность к замкнутости деревенского уклада, узости взгляда, сосредоточенного на мелочных интересах, что присуще иным иберийским народам. Ее дух устремлен к великим предприятиям, требующим широкого сотрудничества. Она первой прокладывает долгие и сложные траектории международной политики, и это еще один признак ее национального гения.

Великие нации рождаются не изнутри, но извне; лишь успешная международная политика, политика великих замыслов, делает возможной плодотворную внутреннюю политику, которая в конечном счете всегда оказывается политикой малой глубины.

Только в Арагоне, как и в Кастилии, существовала подобная международная чуткость, однако она была скована противоположным изъяном: Арагон страдал от яростной подозрительности, неуклонной приверженности своим этническим и традиционным чертам.

Долгая борьба, которую Кастилия вела с народами полумесяца, иной цивилизацией, позволила ей ощутить историческую близость с прочими иберийскими монархиями, несмотря на явные различия – в облике, говоре, юморе, пейзаже. «Единая Испания» рождается в сознании Кастилии не как предчувствие чего-то уже существующего – Испания как целое в реальности не существовала, – а как идеальный замысел, проект возможного, волевой импульс, воображаемое завтра, которое дисциплинирует и направляет настоящее, подобно тому как мишень притягивает стрелу и заставляет натянуть тетиву.

Так, сидя за столом предпринимателя, Сесил Родс изобретает идею Родезии – империи, которую можно воздвигнуть в дикой глубине Африки.

Когда традиционная политика Кастилии покорила Фердинанда Второго с его даром проницательности, все стало возможным. Этот арагонец со своей гениальной хитростью понял, что Кастилия права, что необходимо укротить суровость соотечественников и стать частью Испании, частью большего. Его возвышенные мысли могли быть реализованы только из Кастилии, потому что только здесь они находили естественный отклик.

Итак, он добивается испанского единства; но зачем, с какой целью, под знаменами каких идей? Не ради того, чтобы жить вместе, сидеть вокруг костра, бок о бок, будто старые шептуньи-сивиллы в зимнюю пору? Разумеется, нет, совсем наоборот.

Единство Испании рождается не ради того, чтобы застыть в самодовольстве, а ради того, чтобы высвободить испанский дух на все четыре стороны, заполонить мир его энергией, воздвигнуть империю, еще более необъятную. В этом смысл и цель испанского единства. Туманный образ таких предприятий – это пульсация горизонтов, манящая, вдохновляющая, побуждающая к сплоченности. Она сплавляет антагонистические темпераменты в единый, монолитный блок. Для того, чей исторический слух достаточно чуток, не остается сомнений: испанское единство было прежде всего союзом двух великих международных устремлений, одновременно существовавших на Пиренейском полуострове: одного – из Кастилии, обращенного к Африке и сердцу Европы, другого – из Арагона, устремленного к Средиземному морю.

Итогом стало рождение замысла, неведомого дотоле истории, – Weltpolitik, всемирной политики. Испанское единство было сотворено, чтобы дерзнуть воплотить этот замысел.

В предыдущей главе я утверждал, что национальная интеграция, сосуществование народов и социальных групп требуют какого-то великого совместного предприятия и привлекательного проекта совместной жизни. История Испании подтверждает это мнение, которое мы сформировали, рассматривая историю Рима. Испанцы объединились пять веков назад, чтобы осуществить Weltpolitik и совершить множество других великих деяний.

В сказанном выше нет ни доли выдумки; это не праздное украшение, которое я, досужий литератор, спустя пять веков приплетаю к надеждам и страданиям далекой эпохи. Среди множества свидетельств я опираюсь на два исключительных, которые служат мне непререкаемой порукой и взаимно дополняют друг друга.

Одно из них принадлежит Франческо Гвиччардини, который еще молодым прибыл в нашу страну как флорентийский посол. В своем «Рассказе об Испании» он повествует, как однажды спросил короля Фердинанда: «Как это возможно, что испанцы – столь воинственный народ – всегда оказывались покоренными, целиком или частью, галлами, римлянами, карфагенянами, вандалами, маврами?» На что король ответил: «Нация эта достаточно искусна в ратном деле, но лишена порядка, и лишь тот, кто сумеет сплотить ее в единстве и дисциплине, способен вершить с ней великие деяния». Именно это, добавляет Гвиччардини, и совершили Фердинанд и Изабелла; благодаря их воле Испания была устремлена к великим военным предприятиям[106].

Здесь, казалось бы, единство предстает причиной и условием великих свершений. Кто в этом усомнится? Однако глубже и тоньше обратная связь: идея великих дел, которые предстоит совершить, рождает национальное единство. Именно замысел, устремленный к горизонтам, сплавляет разрозненные воли в единое целое, подобно тому как магнит собирает железные опилки в стройный узор.

Умом Гвиччардини не блистал. Самым проницательным человеком эпохи был Макиавелли. Никто тогда не размышлял так глубоко о политике и не постигал так ясно тайных пружин канцелярий. Никто не вглядывался с таким вниманием в деяния дона Фердинанда, этого хитроумного секретаря сеньории. Его «Государь» – это, в сущности, размышление над тем, что совершили Фердинанд Католик и Чезаре Борджиа. Макиавеллизм – это прежде всего интеллектуальный комментарий итальянца к действиям двух испанцев, чьи поступки стали для него живым текстом истории.

Существует весьма примечательное письмо, которое Макиавелли адресовал своему другу Франческо Веттори, еще одному флорентийскому послу, по поводу неожиданного перемирия, дарованного Фердинандом Вторым королю Франции в 1513 году. Веттори не в силах постичь политику «хитроумного короля», но Макиавелли предлагает ему объяснение, столь же тонкое, сколь и пророческое. В этом письме он раскрывает тактику Фердинанда Испанского в словах, отмеченных поразительной остротой: «Если бы вы внимательнее вгляделись в замыслы и приемы этого католического короля, вас отнюдь не изумило бы это перемирие. Вам известно, что из скромного и слабого положения король вознесся к нынешнему величию, постоянно сражаясь с новыми государствами и сомнительными подданными[107]. А для того, чтобы укреплять новые державы и заручаться сторонниками среди колеблющихся и нерешительных умов, необходимо dare di se grande spettazione – поддерживать в людях возбуждение мыслью о конечной цели и величии затеянного предприятия. Король распознал эту потребность и мастерски ею воспользовался. Отсюда африканские походы, раздел королевства[108] и многообразные начинания, которые затевались не ради их непосредственного результата, perché il fine suo non è tanto quello o questo, o quela vittoria – не ради той или иной победы, – но ради того, чтобы darsi reputazione ne’ popoli – стяжать славу среди народов и держать их в напряжении множеством свершений. Поэтому он всегда был animoso datore di principî – дерзновенным зачинателем предприятий, которым придавал тот исход, какой дозволяла фортуна и диктовала необходимость»[109].

Трудно требовать от современника большей ясности и прозорливости. Последующие события сделали явным то, что сумел предугадать флорентийский прорицатель. Пока Испания питалась великими предприятиями, ждавшими своего завершения, пока над жизнью полуострова витал общий замысел, нация продолжала сплачиваться в единое целое. И процесс ее интеграции либо нарастал, либо по меньшей мере не прерывался.

Однако, как мы уже отмечали, именно в те годы не утихает гул национальных, региональных, сепаратистских движений.

Вернемся к началу и спросим себя: отчего?