Созидательная мощь, способная рождать нации, – это quid divinum, божественная искра, особый дар или талант, столь же редкий и особенный, как поэзия, музыка или религиозное вдохновение. Народы, блиставшие умом, иной раз были лишены этой способности, тогда как другие, на вид грубые и неповоротливые в науке или искусстве, обладали ею в избытке. Афины, при всей своей остроте, не сумели национализировать Восточное Средиземноморье, зато Рим и Кастилия, вовсе не блиставшие умственной одаренностью, создали две наиболее масштабные и прочные национальные структуры.
Стоило бы подробно разобрать составные части дара национализации, однако в этом контексте достаточно отметить: это не теория, не богатое воображение и не глубокая, заразительная религиозная эмоциональность, а талант повелевать. Это умение желать и умение приказывать. А приказывать – значит не только убеждать и заставлять, но и мастерски сочетать одно с другим. В каждом акте власти нравственное внушение и материальное принуждение сплавлены в нерасторжимое целое. С сожалением признаюсь: я не могу разделить антипатию современного пацифизма к силе. Без нее в прошлом не было бы ничего из того, что для нас ценнее всего, а если исключить ее из будущего, мы можем вообразить лишь хаос. Но и одной силой никогда не было создано что-то подлинно стоящее. В одиночестве насилие производит лишь мнимые объединения, недолговечные и бесплодные в исторической перспективе. Разве не очевидна разница между этими скоротечными конгломератами и подлинными, прочными образованиями?
Сравните грандиозные монгольские империи Чингисхана или Тамерлана с античным Римом или современными западными нациями. В иерархии насилия фигура Чингисхана непревзойдённа. Что значат рядом с этим страшным кочевым гением Александр Македонский, Цезарь или Наполеон? Человек, родившийся посреди степи в грубо сшитой юрте, не умевший ни читать, ни писать, не знавший ни одной религии и далекий от всякой идеи, подчинил своей власти полмира, пройдя от Дальнего Востока до Кавказа. По сравнению с этим грозным всадником Александр, Цезарь и Наполеон кажутся пропагандистами Армии спасения. При этом тюркско-татарская держава длилась ровно столько, сколько жизнь кузнеца, скрепившего ее железом своего меча. Зато дело Цезаря продлилось века и отозвалось в тысячелетиях.
Во всяком подлинном объединении сила играет лишь роль прилагательного. Истинное, субстанциальное начало, которое движет и питает процесс, – это всегда национальный догмат, притягательный проект общей жизни. Отвергнем статичное понимание национального сосуществования и будем понимать его как динамику. Люди не живут вместе «просто так», «потому что так вышло»; априорная спаянность есть только в семье. Народы в составе государства живут вместе ради чего-то: их объединяют цели, устремления, общие выгоды. Их объединяет не факт сосуществования, а совместное дело.
В процессе завоевания Римом соседних народов решающим было не военное насилие легионеров, а идея, что они привиты к великому латинскому древу, его общему корню. Слово «Рим» для них звучало как название грандиозного жизненного предприятия, в котором каждый мог принять участие. Рим являлся проектом универсальной организации; высшей юридической традицией, образцовой администрацией, сокровищницей идей, унаследованных от Греции и придававших жизни новый блеск; он был собранием праздников и радостей, еще неведомых. В тот день, когда Рим перестал быть проекцией великого будущего, империя распалась[101].
Ни день вчерашний, ни прошлое, ни традиции и наследие – ничто не является решающим для существования нации. Стремление искать ее истоки в семье, родовой, первичной, исконной общине, прошлом – словом, в происхождении государства – было бы ошибкой, как я говорил ранее. Нации формируются и живут благодаря тому, что имеют некое видение завтрашнего дня.
Что же до силы, нетрудно определить ее предназначение. Как бы глубока ни была историческая необходимость союза народов, против него встают частные интересы, прихоти, низости, страсти и более всего – коллективные предрассудки, закрепившиеся на поверхности народной души, которая должна предстать как подчиненная. Напрасна была бы попытка одолеть такие препятствия лишь рассуждениями. Против них действенна одна сила – великая историческая хирургия.
Отсюда явствует, что сила играет в истории роль подчиненную, дополняющую, хотя ею отнюдь не стоит пренебрегать. На протяжении веков Европа страдает от пагубной пропаганды, опозорившей ее силу. Корни сей пропаганды, глубокие и разветвленные, восходят к тем основам современной культуры, кои обладают ценностью скорее частичной, ограниченной и преодолимой. В итоге европейскому общественному мнению удалось внушить ложное представление, будто военная сила есть нечто примордиальное, жалкий остаток животного, упрямо живущего в человеке. Силу противопоставили духу и в лучшем случае признали проявлением духовности низшего порядка.
Старый добрый Герберт Спенсер, столь же простодушный, сколь искренен дух его нации и эпохи, противопоставил «духу воинственному» «дух промышленный», утверждая, будто последний есть абсолютный прогресс по сравнению с первым. Эта формула чрезмерно льстила инстинктам господствующей буржуазии, но нам следовало бы подвергнуть ее строгой ревизии. Ибо ничто не может быть дальше от истины.
Индустриальная этика, то есть совокупность чувств, норм, оценок и принципов, которые управляют промышленной деятельностью, вдохновляют и питают ее, в моральном и бытовом смысле ниже этики воинской. Промышленность управляется принципом пользы, тогда как армии рождаются из энтузиазма. В индустриальном обществе люди объединяются посредством договора, то есть благодаря частичным, внешним, механическим обязательствам, тогда как воинское сообщество людей сплачивает честь и верность – две возвышенные нормы. Промышленный дух направляется осторожностью и стремлением избегать риска, тогда как воинский дух рождается из возвышенного влечения к опасности. Наконец, общее в обоих – дисциплина, достижение именно духа воинского[102].
Сравнивать нынешние формы промышленной жизни с современными военными организациями было бы несправедливо, потому что последние воплощают чистейший упадок воинского духа. Что делает нынешние армии менее уважаемыми и даже неприятными, так это то, что они управляются и организуются именно промышленным духом. Можно сказать, что современный солдат – это воин, испорченный индустриализмом.
Достаточно лишь вдуматься, скольких страстей, добродетелей, сколько гениальности и энергии требует создание подлинной армии, чтобы признать в ней одно из самых чудесных творений человеческой духовности. Сила оружия – это не грубая, а духовная сила. Это очевидная истина, хотя интересы тех или иных пропагандистских течений не позволяют ее признать.
Сила оружия, разумеется, не есть сила разума, но разум не исчерпывает духовности. Глубже него в духе текут иные источники, среди которых и те, что проявляют себя в воинском деле. Так, если верно проанализировать воздействие оружия, оно обнаруживает, как и все духовное, преимущественно характер убедительный. Исторические последствия рождаются не столько от материального насилия, посредством которого армия сокрушает врага в бою. Побежденный народ редко исчерпывает в сражении весь свой запас сопротивления. Победа действует более как пример, нежели физическая сила. Она раскрывает превосходное качество армии-победительницы, а через нее символизируется и утверждается превосходное историческое качество народа, породившего эту армию[103].
Только тот, кто имеет слабое представление о человеческой природе, назовет парадоксом утверждение, что римские легионы – и вместе с ними всякая великая армия – предотвратили больше сражений, чем провели. Престиж, добытый в одном-единственном сражении, способен удержать от множества других – не столько страхом перед физическим насилием, сколько уважением к жизненному превосходству победителя. Состояние непрерывной войны, в котором живут дикие племена, объясняется именно тем, что ни одно из них не способно создать армию и вместе с ней достойную, уважаемую национальную организацию.
В этом смысле, столь отличном от привычного, народ должен отождествлять свою честь с армией не потому, что это инструмент, способный отомстить за обиду, нанесенную другой нацией. Это внешняя, пустая, обращенная вовне честь. Важно другое: народ должен понимать, что уровень совершенства его армии измеряет с поразительной точностью степень национальной морали и жизненной силы. Народ, который не стыдится некомпетентности и разложения своего военного организма, есть народ глубоко больной и неспособный удержаться на планете.
Поэтому, хотя сила играет лишь второстепенную и вспомогательную роль в великих процессах национального объединения, она неотделима от того божественного вдохновения, которым, как я сказал выше, обладают народы творческие и имперские. Тот же гений, что изобретает вдохновляющую программу совместной жизни, всегда сумеет создать образцовое воинство, которое становится для этой программы действенным символом и непревзойденной пропагандой.
С этими мыслями, как с наблюдательного пункта, взглянем теперь издали, с чуть ли не астрономической дистанции, на настоящее Испании.