В «Римской истории» Моммзена есть место, отмеченное особой торжественностью. Это момент, когда после нескольких вступительных страниц автор берет в руки перо, чтобы начать рассказ о судьбе Рима.

Римский народ – уникальное явление для исторического знания. Это единственный народ, чей жизненный цикл мы способны обозреть целиком – от рождения до исчезновения. Истории других народов обрывочны: мы либо не присутствовали при их начале, либо еще не стали свидетелями их конца. Рим – единственная завершенная траектория национального организма, которую мы можем проследить. Наш взгляд сопровождает суровый Roma quadrata[97] в его блистательном распространении по всему обитаемому миру, а затем – в неизбежном крушении до руин, все еще величественных, но тем не менее жалких. И потому лишь одна история до сих пор могла быть выстроена в полном научном смысле – история Рима. Моммзен – гигантский архитектор сего грандиозного здания.

Наступает торжественный миг: Моммзен намерен начать повествование о перипетиях этого образцового народа. Перо замирает в воздухе над чистым листом, сам он сосредоточен, выбирая первую фразу – вступительный аккорд геркулесовой симфонии.

Перед внутренним взором автора проносится череда римских событий. Как в миг предсмертного озарения перед умирающим проходит вся жизнь, так и Моммзен – тот, кто прожил судьбу Римской империи глубже любого римлянина, – видит перед собой развернутую драматическую ленту. Сокровищница прозрений сгущается в единую обобщающую мысль. И вот, наконец, перо касается бумаги, выводя первые слова: «История всякой нации, в особенности римской, есть обширная система инкорпорации»[98].

Выраженный в этой фразе принцип столь же фундаментален для истории, сколь незыблем в физике постулат о том, что любая физическая реальность в конечном счете сводится к уравнениям движения. Тепло, свет, сопротивление – все, что на первый взгляд движением не является, на деле им оказывается. Мы понимаем происходящее лишь тогда, когда находим его кинематическое выражение – формулу его движения.

В истории ту же роль играет объединение, инкорпорация, а значит, все зависит от того, насколько ясно мы представляем себе, что это такое.

Здесь мы сталкиваемся с глубоко укоренившейся ошибкой: народообразование представляют как простое разрастание изначального ядра. Эта иллюзия уходит корнями в еще более наивное заблуждение, будто государство возникает из расширения семьи. Идея, что семья – клетка общества, а государство – это лишь увеличенная семья, остается тормозом для прогресса исторической науки, социологии и политической мысли[99].

Историческая инкорпорация – это не рост и не расширение ядра. Вспомним ключевые моменты римской эволюции. Первоначально Рим – это община на Палатине и близлежащих холмах: палатинский Рим, Септимонций, или горный Рим. Затем он объединяется с соседним сообществом на Квиринале[100]. С того момента начали существовать два Рима: горный и тот, что на холмах. Уже первая сцена римской инкорпорации совершенно исключает образ расширения. Новый Рим – это не распухшее изначальное ядро, а объединение двух равных коллективов в новое целое.

Далее палатинско-квиринальский Рим сосуществует со множеством поселений таких же латинян, не имея с ними никакой политической связи. Этническое родство не порождает нацию – оно может лишь способствовать объединению. Риму пришлось покорить общины Лация, своих «сестер по крови», теми же методами, которыми он позднее включал в империю столь непохожие народы – от кельтиберов и галлов до сирийцев и скифов. Ошибочно думать, будто национальное единство держится на крови. Напротив, расовые различия не препятствуют процессу становления великих государств, а подчеркивают его своеобразие.

Так Рим заставил общины латинян образовать единое тело – foedus latinum, вторую стадию прогрессивной инкорпорации. Следующей ступенью стало покорение этрусков и самнитов – чужеродных по происхождению соседей. Так оформилась органическая целостность италиотов. Вскоре к основе присоединились народы от Кавказа до Атлантики, возникла гигантская конструкция империи. Эту финальную стадию можно назвать колонизацией.

Таким образом, этапы объединений образуют восходящую линию: начальный Рим, двойной Рим, федерация латинян, единство италиотов, колониальная империя. И вся схема ясно показывает: инкорпорация – это не расширение ядра, а объединение множества самостоятельных единиц в новую структуру. Подчиненные народы не исчезают и не растворяются. Галлы, подчинившись Риму, сохраняли собственное единство, но уже как часть большего целого. Сам Рим – это лишь часть колоссального организма, которому досталась привилегированная роль центра.

Затрудняет понимание истории распространенное заблуждение, будто с формированием высшего национального единства нижестоящие ядра теряют свою самобытность. Отсюда, например, мысль, что Арагон, Каталония и Баскония после объединения их Кастилией в некое испанское целое теряют свои отличия. Отнюдь. Подчинение, унификация, присоединение не означают смерти групп. Их внутренняя независимость сохраняется, пусть и сдерживается. Центробежная энергия обуздана центральной властью, заставляющей жить их как части единого организма, а не как изолированные целые. Стоит лишь чуть ослабнуть этой центральной силе – будь то Рим в империи, Кастилия в Испании или остров Корсика во Франции, – как сепаратистская энергия неизбежно возрождается.

Впрочем, определение Моммзена остается неполным. История нации – это не только ее формирование и расцвет, но и упадок. Если первое – восстановление линий прогрессивного объединения, то второе – обратный процесс. История упадка нации есть история повсеместной дезинтеграции.

Поэтому важно приучить себя понимать национальное единство не как неподвижное сосуществование, а как динамическую систему. Для сохранения национального единства необходимы обе силы: центростремительная и центробежная. Вес крыши, давящей на колонны, не менее существен для здания, чем сопротивление самих колонн, удерживающих крышу.

Усталость какого-либо органа в теле на первый взгляд кажется злом; мы склонны думать, что в идеально здоровом организме ее быть не должно. Однако физиология показывает: без усталости орган атрофируется. Чтобы жить, он должен работать, уставать, восстанавливаться. Малые повреждения поддерживают его в тонусе. Эти «функциональные раздражители» необходимы, иначе организм не функционирует, не живет.

Так и объединяющая энергия, «тотализация» – зовите как хотите – не может существовать без противоположной силы – рассеяния, центробежного импульса, сохраняемого в группах. Иначе сплоченность ослабевает, национальное единство распадается, части отделяются и дрейфуют обособленно, вынужденные вновь жить каждая как самостоятельное целое.