Все сказанное приводит нас к самому острому, глубокому и серьезному симптому нового искусства – его удивительной особенности, требующей вдумчивого осмысления. Выразить это непросто – не только потому, что мысль тонка и многозначна, но и потому, что трудно подобрать слова, способные передать точный смысл. Для человека новейшего поколения искусство – это нечто лишенное значимости. И, написав это, я сам поражаюсь множеству оттенков, заключенных в этой фразе. Речь не о том, что современный человек придает искусству меньшее значение, чем его предшественник, – нет, сам художник воспринимает свое занятие как нечто несущественное. Но даже это определение не вполне точно. Художник ценит свое ремесло и творчество именно постольку, поскольку они не обладают существенной важностью, и любит их ровно в той мере, в какой они свободны от нее.

Чтобы понять это, стоит вспомнить, каким было искусство тридцать лет назад – и в целом на протяжении всего XIX века. Тогда поэзия и музыка воспринимались как искусства величайшего значения; от них ожидали почти мессианской роли – спасения человечества на руинах веры и в тумане научного релятивизма. Искусство считалось значительным в двух смыслах: по содержанию, поскольку оно касалось важнейших вопросов бытия, и по сути своей как высшее проявление человеческого духа, придающее смысл и достоинство роду людскому. Достаточно вспомнить торжественную позу, с какой великий поэт или гениальный музыкант являлись перед толпой, – с осанкой пророка, законодателя или государственного мужа, ощущающего на себе ответственность за судьбы мира.

Современный художник, напротив, будто бы стремится уйти от подобной миссии, страшась обязанности затрагивать темы, способные вызывать столь глубокий отклик. Он ощущает вкус искусства лишь там, где воздух освобожден от серьезности, вещи начинают плясать, теряя свою тяжесть и формальность. Этот всеобщий пируэт – верный знак присутствия муз. Если искусство сегодня и спасает человека, то только тем, что освобождает его от бремени серьезности, возвращая неожиданную детскость. Символом искусства вновь становится волшебная флейта Пана, под звуки которой козлы пляшут на опушке леса.

Новое искусство обретает смысл и даже своеобразное величие, если рассматривать его как попытку вернуть миру утраченную детскость. Прежние стили требовали связи с драматическими общественными или философскими движениями, глубинными религиозными течениями. Новый же стиль, напротив, с самого начала сродни торжеству спорта и игры. Это явления одного порядка, рожденные из единого источника. Мы были свидетелями того, как волна спорта захлестнула страницы газет, почти потопив корабли серьезности. Передовицы уступили место спортивным хроникам, а на поверхности дня, как легкие лодки регаты, скользят вести о рекордах и матчах.

Культ тела – вечный признак детского вдохновения, поскольку тело прекрасно и подвижно лишь в юности; напротив, культ духа говорит о стремлении к старению, поскольку дух достигает полноты лишь тогда, когда тело увядает. Победа спорта означает торжество ценностей юности над ценностями старости. То же самое происходит с кинематографом – преимущественно телесным искусством. Еще в моем поколении уважали признаки зрелости: юноша спешил перестать быть юношей, копируя усталую походку стареющего человека. Сегодня – наоборот: юноши и девушки стремятся продлить детство, а молодые люди подчеркнуто утверждают и оберегают свою юность. Нет сомнений: Европа вступает в эпоху детскости.

Ничего удивительного в том нет. История движется великими биологическими ритмами. Ее крупнейшие перемены рождаются не из частных и поверхностных причин, а из глубинных, почти космических сил. Было бы странно, если бы величайшие различия живого существа – пол и возраст – не оказывали глубокого влияния на облик эпох. И действительно, история ритмично колеблется между своими полюсами: в одни эпохи преобладают мужские черты, в другие – женские; временами дух юности поднимается над всем, а временами торжествует зрелость или старость. Нынешний облик европейской жизни во всех ее проявлениях возвещает приход времени юности и возмужания. Женщинам и старцам на время придется уступить бразды правления молодым – и неудивительно, что мир, казалось бы, теряет свою прежнюю формальность.

Все особенности нового искусства сводятся к одной – его внутренней незначительности или, точнее, изменению его места в иерархии человеческих забот и интересов. Их можно представить в виде ряда концентрических кругов, радиус которых измеряет динамическое расстояние от оси нашей жизни – того центра, где действуют наши высшие устремления. Вещи самого разного порядка – жизненные и культурные – движутся по этим орбитам, притягиваемые с различной силой к сердцевине нашего существа.

Так вот: если прежде искусство, подобно науке или политике, находилось близ самого центра – вблизи того горячего ядра, которое поддерживает личность, – то теперь оно сместилось к периферии. Оно не утратило внешних признаков своего величия, но стало удаленным, второстепенным и менее весомым.

Стремление к «чистому искусству» – это не проявление гордыни, как часто полагают, а, напротив, выражение глубокой скромности. Освободившись от человеческого пафоса, искусство утратило всякую претензию на значительность – оно просто остается искусством как таковым, без иной цели – кроме самого себя.