Выше я уже упомянул, что новое искусство очищает все «человеческое, слишком человеческое», оставляя лишь чистую художественную материю. На первый взгляд, это кажется проявлением высшего энтузиазма по отношению к искусству. Однако, если обойти тот же факт с другой стороны, в нем обнаруживается противоположный оттенок – усталость, пресыщение, а порой и скрытое презрение. Противоречие очевидно и заслуживает внимания. В конечном счете оно означает, что новое искусство – явление двойственной природы, что, впрочем, неудивительно: почти все значительные события нашей эпохи отмечены подобной двойственностью. Достаточно вглядеться в политические движения Европы, чтобы увидеть ту же внутреннюю раздвоенность.

Тем не менее противоречие между любовью и ненавистью к одному и тому же явлению несколько смягчается, если внимательнее вглядеться в современную художественную деятельность. Первое следствие ухода искусства в себя – утрата всякого пафоса. Искусство, насыщенное «человеческим», несло в себе серьезность, присущую самой жизни, некий жреческий оттенок торжественности. Порой оно даже претендовало на роль спасителя человеческого рода – вспомним Шопенгауэра и Вагнера.

Однако трудно не удивиться, заметив, что новое вдохновение неизменно комично. Оно звучит на одной-единственной струне – иронической. Комичность, конечно, варьируется – от откровенной клоунады до легкого подмигивания, – но никогда не исчезает. И дело не в том, что комично содержание произведений (это было бы возвращением к «человеческому» стилю), а в том, что само искусство, независимо от содержания, становится шуткой. Как я указал ранее, стремление к фикции возможно лишь в состоянии веселого духа. К искусству обращаются именно потому, что признают в нем фарс.

И это особенно раздражает людей «серьезных», чье восприятие менее современно. Они видят в живописи или музыке нашего времени чистый фарс – в дурном смысле слова – и не допускают, что кто-то может узреть в этом фарсе радикальную миссию искусства, его очищающую силу. Это действительно было бы «фарсом» в худшем значении, если бы современный художник пытался соперничать с «серьезным» искусством прошлого, а картина в стиле кубизма претендовала бы на тот же патетический, почти религиозный восторг, что статуя Микеланджело. Но нынешний художник приглашает нас созерцать искусство, которое суть шутка; искусство, насмехающееся над самим собой.

В этом и заключается подлинная комичность вдохновения нового искусства. Вместо того чтобы высмеивать кого-то или что-то конкретное – поскольку без жертвы нет комедии, – новое искусство смеется над самим собой. И не стоит слишком возмущаться, услышав такое: если желаете сохранить сдержанность, примите за факт то, что никогда прежде искусство не являло своего магического дара ярче, чем в этой насмешке над собой. Делая подобный жест самоуничтожения, оно остается искусством; и в этой чудесной диалектике его отрицание становится его триумфом.

Я сильно сомневаюсь, что сегодня молодого человека может привлечь стих, мазок кисти или музыкальный звук, лишенный иронического отблеска. Впрочем, эта идея не нова. Уже в начале XIX века немецкие романтики во главе со Шлегелями[20] разного толка провозгласили иронию высшей эстетической категорией по причинам, совпадающим с устремлениями нового искусства. Искусство не оправдывает себя, если лишь всуе воспроизводит реальность, тиражирует ее. Его миссия – творить горизонт нереальный. И нет для этого иного пути, кроме отрицания самой реальности.

Быть художником – значит не воспринимать всерьез того «серьезного» человека, которым мы бываем, когда не творим. Эта неизбежная ирония придает новому искусству монотонный, но своеобразный оттенок, способный раздражать даже самых терпеливых. И все же именно она устраняет противоречие между любовью и ненавистью, о котором я говорил ранее. Ненависть направлена на искусство как серьезность; любовь – на искусство как победоносный фарс, торжествующий над всем, даже над самим собой.

Такое искусство подобно системе зеркал, бесконечно отражающих друг друга: ни одна форма не является последней, каждая осмеивает предыдущую, превращаясь в чистый образ, игру отражений, где ирония становится высшей формой верности искусству.