Цель этого эссе, как я упоминал ранее, состоит в том, чтобы описать новое искусство через его ключевые черты. Но за этим стоит более глубокое любопытство, и я оставляю читателю для размышления следующее. В одной из своих работ[17] я отмечал, что искусство и чистая наука, будучи свободными от социальных оков, первыми улавливают сдвиги в коллективном восприятии. Когда человек меняет свое фундаментальное отношение к жизни, это прежде всего проявляется в художественном творчестве и идеологических устремлениях. Тонкость этих сфер делает их бесконечно восприимчивыми к малейшему дыханию духовных ветров. Подобно тому как дым деревенских очагов показывает направление ветра, так искусство и наука новых поколений становятся метеорологами духа, предвещающими перемены в отношении человека к жизни. Однако для этого прежде всего необходимо четко определить новое явление. Лишь затем можно спросить, симптомом какого нового жизненного стиля оно является и о чем возвещает. Исследовать причины этого поворота – задача слишком объемная для этой работы. Откуда же зуд дегуманизации, отвращение к живым формам? Вероятно, как и всякое историческое явление, оно имеет бесчисленные корни, обнаружить которые может лишь тончайшее чутье. Тем не менее среди множества причин есть одна весьма очевидная, хотя и не претендующая на главенство.

Трудно переоценить влияние, которое искусство прежних лет оказывает на наше будущее. В душе художника всегда происходит столкновение, своего рода химическая реакция между его врожденным восприятием и уже созданным искусством. Он не одинок перед миром – между ним и реальностью стоит традиция, действующая как переводчик. Его восприятие вступает в реакцию с уже накопленным художественным опытом, и эта реакция может быть как позитивной, так и негативной. В первом случае художник ощущает близость к прошлому, видит себя его наследником, продолжателем, совершенствующим традицию, ему уютно в привычных формах, он с удовольствием повторяет освященные временем действия. Во втором случае художник испытывает спонтанную, почти инстинктивную неприязнь к традиционным, господствующим нормам и находит такое же наслаждение в том, чтобы придать своему творчеству агрессивный характер, направленный против устоявшихся канонов.

Обычно, говоря о влиянии прошлого на настоящее, замечают лишь его позитивный аспект, легко распознавая в произведениях одной эпохи стремление подражать другой, более ранней. И наоборот: негативное влияние прошлого – сознательное отрицание традиций – ускользает от внимания большинства. Между тем без учета этого фактора невозможно понять траекторию искусства от романтизма до наших дней. Эстетическое наслаждение во многом питается именно этим отрицательным зарядом – агрессией и насмешкой над старым искусством. Бодлер упивался своей «черной Венерой» именно потому, что классическая была белой. С тех пор стили неустанно добавляли в свое варево кощунственные ингредиенты, наслаждаясь разрушением традиции, и потому сегодня профиль нового искусства почти целиком вычерчен отрицаниями старого.

Это объяснимо: когда традиция накапливается веками без разрывов, она тяжелеет, заглушая оригинальность. Иными словами, между художником и миром вырастает все более массивная стена традиционных стилей, перекрывающая прямую, живую связь между ними. Тогда возможны два исхода: либо традиция полностью вытесняет оригинальность – как это произошло в Египте, Византии, то есть на Востоке, – либо давление прошлого на настоящее меняет знак, тогда наступает долгая эпоха, в которой новое искусство постепенно освобождается от удушающего наследия. Европейская душа, обладающая инстинктом, устремленным в будущее, выбрала второй путь, в отличие от неизбежного традиционализма и пассивности Востока.

Значительная часть того, что я назвал «дегуманизацией» и отвращением к живым формам, проистекает из этой неприязни к традиционной интерпретации реальности. Атака тем яростнее, чем ближе цель: искусство XIX века, несмотря на свой бунт против старшего поколения, вызывает наибольший протест. Напротив, новое искусство питает подозрительную симпатию к искусству, наиболее удаленному во времени и в пространстве, – доисторическому, дикому и экзотическому, – ценя в нем наивность и свободу от традиции.

Если взглянуть на то, какой тип жизни выражает этот бунт против прошлого, перед нами откроется драматическое зрелище. В конце концов, нападать на искусство прошлого – значит восставать против самого искусства, так как что есть искусство, если не все то, что создано до сих пор? Неужели под личиной любви к чистому искусству скрывается пресыщение им, ненависть к нему? Как такое возможно? Ненависть к искусству может родиться лишь там, где зреет ненависть к науке, государству, культуре в целом. Неужели в сердцах европейцев тлеет непостижимая злоба против их собственной исторической сущности – подобно той odium professionis[18], которая охватывает монаха после долгих лет, проведенных в келье, порождая отвращение к дисциплине и самой монашеской жизни, что долгое время составляла его бытие?[19]

Вот момент, когда уместно отложить перо, позволив стае вопросов взмыть ввысь, словно журавлям.