Творчество Кафки – это эллипс с далеко отстоящими друг от друга точками, которые определяются, с одной стороны, мистическим опытом (в частности, опытом традиции), а с другой – опытом современного жителя большого города. Говоря об опыте жителя большого города, я имею в виду разные вещи. С одной стороны, я думаю о современном горожанине, который знает, что зависит от огромного механизма чиновничества, функционирование которого регулируется властями, остающимися не вполне постижимыми даже для исполнительных органов, не говоря уже о людях, с которыми они имеют дело. (Известно, что один из смысловых слоев романов Кафки, особенно «Процесса», содержит именно это.) Когда я говорю о современном жителе большого города, я подразумеваю и очевидцев сегодняшней физики. Если прочесть следующий отрывок из книги А. С. Эддингтона «О природе физического мира», то кажется, будто бы слышишь Кафку.

«Я стою перед дверью, намереваясь войти в свою комнату. Это довольно сложное предприятие. Во-первых, мне надо преодолеть сопротивление атмосферы, которая давит на каждый квадратный сантиметр моего тела с силой в один килограмм. Далее, мне нужно попытаться поставить ногу на половицу, которая, как известно, мчится вокруг Солнца со скоростью 30 километров в секунду; опоздай я на долю секунды – и половица улетит от меня на несколько миль. И этот вот трюк я к тому же должен произвести, повиснув на шарообразной планете головой вниз – точнее, головой упираясь куда-то вовне, в некое пространство, овеваемое эфирным ветром, который бог весть с какой скоростью пронизывает каждую пору моего тела. Кроме того, половица вовсе не являет собой прочную субстанцию. Встать на нее – все равно что ступить в рой мух. А не провалюсь ли я? Нет, ибо когда я войду в этот рой, одна из мух столкнется со мной и даст мне толчок наверх; я снова начну проваливаться, но тут меня подбросит новая, и так далее. То есть я в принципе могу надеяться, что в результате более или менее постоянно буду находиться на одной высоте. Если же, однако, мне не повезет и я все же провалюсь сквозь пол или меня подбросит так сильно, что я взлечу до потолка, то это несчастье будет вовсе не нарушением законов природы, а просто чрезвычайным и маловероятным стечением неблагоприятных случайностей. (…)

Воистину, легче верблюду пройти в игольное ушко, нежели физику перешагнуть порог своей комнаты. А если уж это ворота сарая или колокольни, то и подавно с его стороны было бы разумней посчитать себя самым заурядным человеком и просто входить наудачу, а не ждать, покуда разрешатся все трудности, какие сопряжены с безупречным – с научной точки зрения – заходом в помещение»[18].

Я не знаю ни одного примера из литературы, в котором бы в той же степени проступал почерк Кафки. Без всяких усилий можно было бы подобрать почти к каждой строчке этой апории[19] физика фразы из прозаических произведений Кафки, и многое указывает на то, что при этом изрядное количество самых непонятных фраз оказалось бы вполне уместно. Поэтому если заявлять – как я только что сказал, – что существовало огромное напряжение между теми переживаниями Кафки, которые соотносятся с современной физикой, и его мистическими переживаниями, это будет лишь половиной правды. На самом деле и в самом буквальном смысле слова потрясающее и безумное в Кафке то, что этот новейший мир опыта он почерпнул именно в этой мистической традиции. Разумеется, это не могло произойти без разрушительных процессов (о которых мы еще поговорим) внутри самой этой традиции. Короче говоря, очевидно, что для того, чтобы человек (по имени Франц Кафка) столкнулся с той нашей реальностью, которая теоретически реализует себя, например, в современной физике, а практически, например, в военной технике, требовалось обратиться к силам этой традиции. Я хочу сказать, что эта реальность по факту больше не может быть пережита отдельным человеком и что мир Кафки, часто такой веселый и пронизанный деяниями ангелов, является точным дополнением его эпохи, которая готовится в значительных масштабах покончить с жителями этой планеты. Опыт, соответствующий опыту Кафки как частного лица, вероятно, не станет доступным для масс до тех пор, пока с ними не будет покончено.

Кафка живет в дополнительном мире. (В этом его родство с Паулем Клее, творчество которого в живописи стоит так же принципиально особняком, как и творчество Кафки в литературе.) Кафка предложил дополнение, не замечая того, что его окружает. Если сказать, что он прозревал грядущее, не замечая настоящего, то следует добавить, что он замечал его, по сути, как отдельный человек, затронутый им. Его проявлениям ужаса придан невероятный размах, который не сможет предоставить нам никакая катастрофа. Однако в основе его опыта лежит вовсе не особая прозорливость или дар провидения, а только традиция, которой Кафка отдавался всей душой. Он вслушивался в традицию, а тот, кто напряженно прислушивается, тот не видит.

Главная причина, по которой он столь напряженно вслушивался, заключается в том, что до его слуха доносилось лишь самое невнятное. Здесь нет учения, которое можно освоить, нет знания, которое можно сохранить. То, что хочется уловить, когда оно проносится мимо, не предназначено ни для чьих ушей. Отсюда вытекает положение вещей, которое с большой точностью характеризует произведения Кафки с отрицательной стороны. (Здесь негативная характеристика, вероятно, более плодотворна, чем позитивная.) Творчество Кафки – это болезнь традиции. Мудрость иногда определяют как эпическую сторону истины. Такое определение ставит мудрость в зависимость от традиции; это истина в ее агадистской консистенции.

Именно эта консистенция истины утрачена. Кафка был далеко не первым, кто столкнулся с этой ситуацией. Многие смирились с ней, цепляясь за истину или за то, что они считали истиной, и с легким или тяжелым сердцем отказываясь от возможности ее передать. Настоящий гений Кафки заключался в том, что он попробовал нечто совершенно новое: пожертвовал истиной ради того, чтобы ухватиться за возможность ее передать, за агадистский элемент. Произведения Кафки, по сути своей, являются притчами. Но в том-то и заключается их беда и красота, что им предстояло стать чем-то большим, чем притчей. Они не ложатся покорно у ног учения, как Агада ложится к ногам Галахи. Несмотря на кажущуюся покорность, они неожиданно поднимают против нее свою могучую и грозную лапу.

Вот почему у Кафки ни о какой мудрости не может быть и речи. Остались только продукты ее распада. Их два: один – молва об истинных вещах (своего рода теологическая газета слухов и сплетен, повествующая о кривотолках и давно забытом); другой продукт этого диатеза – глупость, которая, конечно, полностью растратила суть мудрости, но сохранила ее привлекательность и уверенность, чего слухи неизменно лишены. Глупость лежит в основе любимых героев Кафки – от Дон Кихота и помощников до животных. (Быть животным для Кафки, вероятно, означало лишь отказаться от человеческой формы и человеческой мудрости из-за некоей стеснительности, которая может, например, помешать благородному господину, оказавшемуся в дешевом кабаке, вытереть поданный ему нечистый стакан.) В этом Кафка абсолютно не сомневался: во-первых, кто-то должен быть дураком, чтобы помочь; во-вторых, только помощь дурака является настоящей помощью. Единственное, что неясно, так это то, может ли такая помощь принести человеку хоть какую-то пользу. Скорее она способна помочь только ангелам (сравните отрывок об ангелах, для которых найдется дело), которые могут обойтись без помощи. Ибо, как говорит Кафка, в мире бесконечно много надежды, но только не для нас. Эта фраза действительно отражает надежду Кафки; в ней – источник его светлой веселости.

Я с тем большим спокойствием передаю тебе этот – до опасной степени сокращенный в перспективе – набросок рассуждений, так как знаю, что ты сможешь прояснить его за счет мыслей, которые, исходя совсем из других аспектов, я развиваю в моей работе о Кафке для «Юдише Рундшау». Больше всего я бы раскритиковал в этом исследовании его апологетический тон. Чтобы воздать должное образу Кафки в его чистоте и особой красоте, нельзя упускать из виду одну вещь: это чистота и красота человека, потерпевшего крах. Обстоятельства этого краха весьма различны. Возникает соблазн сказать: как только он уверился в своем конечном провале, на его пути все стало складываться как во сне. Нет ничего более знаменательного, чем та страсть, с которой Кафка подчеркивал свой крах.