Природа создает подобия. Достаточно вспомнить о мимикрии. Однако самая высокая способность к созданию подобий – у человека. Его дар видеть сходство – не что иное, как рудимент некогда мощного импульса: обрести подобие и в соответствии с ним вести себя. Пожалуй, у человека нет ни одной высшей функции, в которой бы его миметическая способность не играла решающей роли.

Эта способность имеет свою историю, притом как в филогенетическом, так и в онтогенетическом смысле. Что касается последнего, то игра для многих является его школой. Детская игра повсеместно пронизана миметическими способами поведения, и ее сфера ни в коем случае не ограничивается тем, что один человек может имитировать в другом. Ребенок играет не только в продавца или учителя, но и в ветряную мельницу, и в поезд. Какую пользу приносит ему обучение миметической способности?

Ответ предполагает понимание филогенетического значения миметической способности. Здесь недостаточно вспомнить о том, что мы подразумеваем сегодня под понятием «сходство». Как известно, та сфера жизни, которая раньше казалась управляемой законом подобия, была всеобъемлющей, она управляла и микро-, и макрокосмом. Но эти природные соответствия обретают свое истинное значение, только если рассматривать их как стимул и пробуждение миметических способностей в человеке. Следует помнить, что ни миметические способности, ни миметические объекты не остаются неизменными на протяжении тысячелетий. Скорее мы должны предположить, что дар создавать подобие – например в танцах, что является их древнейшей функцией, – а значит, и дар распознавать его, изменились с историческим развитием.

Направление этого изменения представляется вполне определенным – все больший упадок миметической способности. Ведь очевидно, что наблюдаемый мир современного человека содержит лишь минимальные остатки магических соответствий и аналогий, которые были знакомы древним народам. Вопрос в том, о чем идет речь – об упадке этой способности или о ее трансформации. Представление о том, в каком направлении может развиваться последняя, можно почерпнуть по некоторым, пусть и косвенным, признакам, взятым из астрологии.

Необходимо принципиально считаться с тем, что в далеком прошлом процессы, считавшиеся имитационными, включали в себя и явления, происходящие в небе. В танце и в других культовых действах можно было производить такое подражание, манипулировать таким сходством. Но если миметический гений действительно являлся для древних определяющей жизнь силой, то нетрудно представить, что новорожденный ребенок считался полностью обладающим этим даром, в частности, идеально вылепленным по структуре космического бытия.

Обращение к сфере астрологии может послужить первой точкой отсчета для понимания концепции нечувственного подобия. Правда, в нашем существовании уже нет того, что когда-то позволяло говорить о таком подобии: прежде всего, способности его производить. Тем не менее мы тоже обладаем неким каноном, согласно которому смысл нечувственного подобия может быть хотя бы отчасти прояснен. И этим каноном является язык.

С незапамятных времен за миметической способностью признавалось некоторое влияние на язык. Однако это делалось безосновательно: без рассмотрения дальнейшего значения, тем более истории миметической способности. Но прежде всего такие представления оставались тесно связанными с обыденной, чувственной областью сходства. В любом случае определенную роль при возникновении языка отводили подражанию, именуя его ономатопоэтическим началом. Теперь, когда язык, как это очевидно, не является согласованной системой знаков, мы будем вынуждены постоянно прибегать к тому виду мышления, который в своей наиболее примитивной форме предстает как ономатопоэтический способ объяснения. Вопрос в том, можно ли его развить и приспособить для улучшения понимания.

Как утверждалось: «Каждое слово – и весь язык – являются ономатопоэтическими». Трудно детально представить себе программу, которая может подразумеваться под этим предложением. Однако концепция нечувственного подобия позволяет нащупать определенный подход. Ведь если слова, обозначающие одну и ту же вещь в разных языках, расположены вокруг этой вещи как своего центра, мы должны задаться вопросом, как все они – хотя часто не имеют ни малейшего сходства друг с другом – похожи на то, что они обозначают в своем центре. Однако подобное сходство можно объяснить не только отношениями между словами, обозначающими одно и то же в разных языках, как и вообще наши размышления не могут ограничиваться устной речью. Они в равной степени касаются и письменного слова. И здесь следует отметить, что последнее – в некоторых случаях, возможно, более ярко, чем устное слово, – освещает природу нечувственного подобия через отношение его письменной формы к тому, что оно обозначает. Короче говоря, именно нечувственное подобие устанавливает связи не только между высказанным и подразумеваемым, но и между написанным и подразумеваемым, причем в равной степени между высказанным и написанным.

Графология научила нас распознавать в почерке образы, которые скрывает в себе бессознательное писателя. Можно предположить, что миметический процесс, выражающий себя таким образом в деятельности писателя, в те далекие времена, когда возникла письменность, имел огромное значение для письма. Таким образом, письменность, как и язык, стала архивом нечувственных подобий, нечувственных соответствий.

Этот аспект языка – почерк – не существует в отрыве от другого – семиотического аспекта. Скорее, миметический элемент в языке может, подобно пламени, проявляться только при наличии своего рода носителя. Этим носителем является семиотический элемент. Так, связность слов или предложений является носителем, через который, подобно вспышке, проявляется подобие. Ибо его производство человеком, как и его восприятие им, во многих случаях, и особенно в самых важных, ограничивается вспышками. Оно проносится мимо. Не исключено, что быстрота письма и чтения усиливает слияние семиотического и миметического в сфере языка.

«Что не написано, читают». Такое чтение является самым древним: чтение, предшествовавшее всем языкам, по внутренностям животных, звездам или танцам. Позднее стало использоваться посредническое звено нового вида чтения – руны и иероглифы. Представляется справедливым предположить, что это были этапы, на которых миметический дар, лежавший в основе оккультных практик, получил допуск к письму и языку. Таким образом, язык можно рассматривать как высший уровень миметического поведения и наиболее полный архив нечувственных подобий: среду, в которую без остатка перешли прежние способности к миметическому порождению и восприятию, проникнув настолько глубоко, что ликвидировали наконец силы магии.