Нана

Моника как-то упоминала, что Резак не был ее родным отцом. Ей было около тринадцати, когда он взял ее под свое крыло, и, как помнил Илья, ребенком она была совсем не добрым. Он слышал пару раз, как отец называл ее «Наной», но думал, что это лишь семейное ласковое прозвище.

Моника Денисовна Аракелянова, урожденная Нана Оганесовна Аракелян, обрела «человеческий облик» лишь с появлением Резака. Судя по обрезанным фотографиям экрана с переписками, собранным в одном файле, Леша опрашивал бывших одноклассников и однокурсников Моники.

«Да пошла она к черту! Заделалась ментовкой, ага, а как в туалете закрывать и из унитаза заставлять пить, так пожалуйста. Не пишите мне больше по этому…»

«Ну как вам сказать, от нее, как от черта, шарахались. Не знаю даже, с кем она общалась, вроде братья у нее там были, хотя…»

«Маргиналка та еще, не связывайтесь лучше, это она прикидывается только, такие люди не меняются!»

«Она с первого класса очень сильная была: и девочек поднимала, кружила, и даже мальчиков; еще и самая высокая…»

«Да, конечно, а кому такие проблемы нужны были? Классрук с ней поговорила, она отдала ей и телефон, и сережки, а вот браслет себе оставила, я его пару раз видела у нее на руке».

«Да нет, просто перестала. Не то чтобы она там извинялась перед всеми, но да, чертом мы ее больше не называли…»

«Я ж вам и говорю, нормальная девушка, добрая, помогала мне даже с историей, особенно право ей хорошо давалось, но после выпускного я уехал, так что…»

«Мы с первого курса неплохо общались, да и странно со старостой плохо общаться, ахах, она молодцом всегда была, очень исполнительная, красивая…»

«Ну не знаю, слишком категоричная какая-то. Попросил ее пару раз не ставить мне пропуск в журнал, все равно препод не проверял тогда, а она ни в какую, мол, по справедливости все должно быть…»

«Да-да, она старостой была, а Костя Немец нашим студенческим куратором, ответы там кидал, конспекты. Я удивлена, как они так хорошо общались, я б на его месте от ее шуток повесилась уже…»

«Да нормально она общалась, со всеми ровно, ни больше ни меньше, у нас не сильно дружная группа была. Она объективно очень способная девушка».

«Нет, вроде братьев и сестер не было, хотя жених у нее тогда был или парень, не знаю, Костя за ней что-то там пытался, но, по-моему, ей эти стихи и картины неинтересны были…»

«Ну, она много читала, да, у нас не так много литературы было, но она даже Блока или Бальмонта там цитировала, я не сильно разбираюсь, может, это вообще…»

«Да отец ей постоянно помогал и в отдел устроил, они ж там с Немцем дружили, не удивлен, что она уже следователь. А чего он своего Костю на это место не поставил?»

Как же Илья хотел прочесть все переписки полностью, а не эти убогие маленькие фрагменты.

Константин ухаживал за Моникой? Поразительное открытие. Еще и стихи писал, картины рисовал – надо же. Нет ничего хуже оскорбленного мужского достоинства, отсюда его сарказм и скепсис по отношению к девушке. Отвергли – так оставайся джентльменом, а не гноби и не пугай бывшую возлюбленную потерей работы. Теперь понятно, чьей инициативой было дать Монике две недели на раскрытие. Одну она убила на Александра, и вот идет вторая. Успеет ли? Хороший вопрос.

Леши все еще не было, в связи с чем Илья решил нагло посмотреть и другие открытые файлы на флешке.

В следующей папке была информация о Денисе Ивановиче Резаке. Долгое время он был инспектором по делам несовершеннолетних, дослужился до майора МВД. Если Илья не ошибался, Моника носила звание капитана юстиции, как и Константин. Глядишь, за поимку Мастера и майора дадут, допрыгнет до уровня отца. Резаку было сорок три года на момент опекунства (оказывается, не удочерение, значит, родители Моники живы), девочке же едва исполнилось тринадцать. В приложенных рапортах было сказано, что соседи часто вызывали участкового в квартиру многодетного Оганеса Аракеляна из-за криков и плача его младшей дочери. На фотографиях, расположенных ниже, были зафиксированы синяки на детских руках.

На одной из них заплаканная маленькая Нана сидела на полу и обнимала мальчика.

Моника как-то обмолвилась, что у нее есть брат. Илья даже слышал пару раз, как она разговаривала с кем-то по телефону на армянском. Видимо, лишь с ним она не теряла связь все эти годы.

Телефон в кармане завибрировал, отвлекая Илью от экрана. Уже по содержанию он понимал, кто это.

«Николай Валерьевич передал три книги. Адрес знаешь. Жду».

И снова информация, но уже от судмедэксперта. Какой-то день новых знаний прямо. Илье не надо было повторять приглашение.

– А что вы тут…

Растерянный Леша стоял за Ильей и нервно смотрел на компьютер. Нетрудно было догадаться о причинах его паники.

Илья вытащил флешку из компьютера и медленно подошел к стажеру, цокая.

– Леша-Леша, копать под свою начальницу… Совесть вообще есть или ты ее продал дьяволу в обмен на выносливость? Иначе я не понимаю, как ты жив до сих пор и не упал от переутомления.

Взгляд Леши бегал с флешки на Илью и обратно. Он неловко поджал губы, не желая оправдываться.

– Твоя идея или Константина?

Молчание в ответ подсказывало, что оба варианта вполне могут иметь место.

– М-можно обратно, пожалуйста… – Он потянулся за флешкой, но Илья прижал ее к себе.

– Я как раз собирался к Монике Денисовне.

На лице Леши отразилась вселенская скорбь.

– Илья Егорович… – умоляюще начал парень, но Илья покачал головой.

– Не кажется ли тебе, что информация о Монике Денисовне должна быть у самой Моники Денисовны?

– Илья Егорович, вы не понимаете…

– Давай так: я закрою на это глаза, но флешка все же будет у Моники.

– Илья Егорович…

– Я не буду говорить, что это была твоя идея, – перебил его Илья. – Скажу, что нашел ее в участке. Но ты этой чушью заниматься больше не будешь. Договорились?

Леша расстроенно кивнул, принимая свое поражение. Илья прислонил палец к губам, как бы показывая, что теперь это их общий гадкий секретик.

– Я тебе там кофеек сделал. – Илья прошел мимо Леши, хлопнув его по плечу. – Поспи сегодня, а то совсем смотреть жалко.

– Вы можете спать после кофе?

– Высыпаюсь еще лучше, чем без него.

Илья уже подходил к выходу, но Леша робко заговорил:

– Илья Егорович, вы много прочитали?

Илья остановился, глядя на Лешу из-за плеча. Парень вынужденно продолжил:

– Вам ничего не показалось странным?

– Ты про то, что какой-то стажер копает под начальницу и в чем-то подозревает ее?

Леша поджал губы и отвернулся к компьютеру. Его бормотаний Илья уже не слышал. Он настроился на встречу с подругой – как славно, что появился повод промыть всем кости.

* * *

Дорога, как обычно, не заняла много времени. Черепинск был промышленным городком, в котором работали, работали и еще раз работали. На весь город лишь одна школа и один детский садик – большое здание, где разместился и центр детского развития. Рядом с ним – небольшая городская библиотека, совмещенная с архивом, и даже торговый центр, уступавший в популярности местному рынку на Фабричной улице. Черепинский институт также не славился разнообразием специальностей, однако имел два корпуса общежития. Конечно, у них в городе была и администрация, и пожарная служба, и музей, и больница с поликлиникой. Бо́льшую часть восточного района занимала промзона, где располагались крупные металлургические комбинаты.

Уже само название города словно сулило жителям кучу неприятностей. «Ростовский треугольник смерти» мог бы посоперничать с черепинским разнообразием серийных убийц и маньяков. Правда, в случае с Мастером качество играло бо́льшую роль, чем количество. В городе было два больших кладбища. Одно в южной части города, где доживали свой век аварийные дома и заброшенные отели с кафешками, второе же – на севере, неподалеку от «торгового» района и частного сектора.

Моника жила совсем недалеко от участка, Илья, откровенно говоря, мог и пешком дойти, но предпочел не совершать лишних телодвижений.

Черепинск поражал разнообразием архитектуры: на одной улице можно было найти все – от раритетных «сталинок» до современных многоэтажек. Моника жила в многоэтажке.

Прежде чем направиться к подъезду, Илья заскочил в магазинчик за парочкой эклеров – все же как-то нехорошо с пустыми руками по гостям ходить. Он был у Моники уже довольно много раз, но ни с Резаком, ни с Мишей Илья благополучно не сталкивался. Отец Моники периодически то ходил в походы, то ездил на рыбалку, ночуя в палатках с товарищами, – словом, вел довольно активную пенсионерскую жизнь. Но что-то подсказывало, что сегодня девушка дома не одна.

Илья как-то замялся перед домофоном, не спеша вводить код. Это странное предчувствие не могло не расстроить. Если дома будет Резак, кости мыть придется в пределах приличия…

– Завис, Рыжий?

Илья обернулся. Моника была одета в черные джинсы и темно-синюю толстовку, на ногах ботинки, предназначенные скорее для лесных походов. Волосы собраны крабиком, макияж смыт.

– Я вспомнила, что в машине оставила эти книжки. – Она подняла чуть выше небольшой пакет, Илья взял его, кивая в знак благодарности. – Торопишься, джаник[7] мой?

Илья в ответ продемонстрировал пакет с эклерами.

Его забавляла манера Моники. Она прекрасно умела говорить без акцента, но иногда все же вставляла в свою речь армянские слова и тут же начинала говорить с акцентом. Даже когда у нее «случайно» проскальзывали какие-то междометия или слова-паразиты, Илье все равно казалось, что она делает это специально. И ей вполне это шло.

– Поужинай тогда с нами. – Она приложила ключи, дверь пиликнула.

Илья открыл ее перед Моникой, пропуская девушку вперед.

– А с вами – это с кем? – уточнил он.

– Со мной и папой, – сказала Моника и со смешком добавила: – Да не бойся, Рыжий, мой не верит, что все рыжие от дьявола.

– Да при чем тут это…

– Но лишний раз лучше оглянись – мало ли, на икону наткнешься, мы ж люди православные.

– Ты-то? Не смеши. – Илья зашел следом за подругой.

– А ты, к слову, кто? – Она нажала на кнопку лифта.

– Так вот почему ты меня по имени никогда не зовешь – признай, ты его просто не помнишь.

– «Рыжий» уже по-родному звучит. Все остальное – не ты, совсем тебя не отражает как человека.

Илья пытался сделать обиженный вид, но не сдержал улыбку, увидев наигранно нахмуренную Монику.

– Ну так вот. – Он кашлянул в кулак. – Я вообще-то итсист.

– Атеист? – переспросила Моника.

– Нет. Атеист верит, что Бога нет. А итсист не отрицает высшие силы, но и не признает религии и их законы, – пояснил Илья.

– А агностики тогда – это кто?

– А это уже третье, совсем не относящееся ко мне. Я вне нейтралитета.

– Что-то даже вникать не хочу. Мы русские, с нами Бог.

– Моника, ты армянка.

– Да хоть итальянка, я про состояние души, чего ты прикопался? – Она закатила глаза и пробормотала что-то на армянском.

Илья решил не переспрашивать.

В квартире было тепло, вкусно пахло едой – мясом и овощами. Илья редко готовил что-то дома, да и в основном что-то простое вроде макарон, риса или булгура – бо́льшую часть времени он работал, и ему было не до еды, либо он успевал перекусывать в «Известиях» – спасибо Петеру за столовую.

– Денис Иванович, – тихо напомнила ему Моника, разуваясь в прихожей.

– У меня еще нет склероза.

– Вдруг «папой», как я, начнешь называть, а ему может не понравиться.

– Так и планировал.

– Нана, ты долго, – донесся голос с кухни. – Отдала этому Рыжему книги?

Стоило ожидать, что и в этой семье его недолюбливают. Ладно уж баба Наташа с чесноком и иконами, но тут-то он вроде ничего еще не успел сделать.

– Здравствуйте, Денис Иванович.

Показывать неуверенность и робость – удел плохих журналистов. Даже если все совсем плохо, Илья делал вид, что ситуация под контролем. А перед Резаком показываться дрожащей овечкой было сродни захоронению себя заживо.

Будешь овечкой – волки найдутся, как говорится.

Резак сидел за столом и боком смотрел телевизор. Для своих лет он выглядел достаточно свежо и молодо, походы и рыбалки явно поддерживали его в форме. Было заметно и влияние Моники на его внешность: седина закрашена и даже домашняя одежда выглядела по-человечески и очень опрятно. Илья же дома носил уже заметно измотанную жизнью часть гардероба – не выкидывать же…

– Здравствуй, Илья.

Рукопожатие вышло крепким, но сильной доброжелательности не показывало.

– И часто ты к нам так поужинать приходишь?

– В первый раз.

– А Моника говорила, что частенько. – Резак перевел взгляд на дочь, раскладывающую еду по тарелкам. – Я бы на твоем месте воздержался от общения с людьми, которые врут не задумываясь.

Моника промолчала, как и Илья. Вечер обещал быть интересным.

Она поставила тарелки на стол перед Ильей и отцом и только после села сама – ну настоящая хозяюшка.

– Так ты про маньяка этого пишешь, – начал Резак, – и что привлекло тебя в этой грязной теме?

– Серийный убийца, – поправил Илья, – не маньяк.

– Все серийные убийцы – маньяки.

– Но не все маньяки – серийные убийцы, – сказала Моника. – В нашем случае стоит называть вещи своими именами. Это не просто маньяк.

– Ты снова слишком превозносишь его, – покачал головой Резак. – Если называть вещи своими именами, то это просто нарциссичный психопат с каким-то синдромом мессии.

– Дана сказала, что у него вполне может быть мегаломания.

– Много она говорит, да.

Илья посматривал то на Резака, то на Монику, пытаясь понять, как такой сухой, ироничный человек смог перевоспитать «чертенка» в порядочную девушку?

– Так ты статьи эти пишешь? – вновь обратился он к Илье.

Проще уже соглашаться.

– Скажу вам честно – я не умею писать стихи.

– По статьям видно.

– Да не он это, папа, – закатила глаза Моника. – Илья очень сухо пишет, не его слог.

– Так что привлекло тебя в этом маньяке? – вернулся к теме Резак.

Да, «маньяк» звучало как-то более сниженно, чем «серийный убийца». Видимо, Денис Иванович при Монике старался максимально заземлить Мастера.

– Мой главный редактор искал кого-то, кто сможет взяться за этот документальный роман. Не каждый морально готов погружаться в такое.

– А ты, стало быть, морально готов?

– Илья и правда очень стойкий, – заметила Моника. – При виде Елены многим тогда поплохело…

– Откуда такая выдержка? – спросил Резак.

– Детство было тяжелым, – опустил глаза в тарелку Илья. – Мы с Димой из захолустья приехали, где «цивилизация» была просто красивым словом.

– И что же закалило?

– Отец. – Илья поднял взгляд на Резака. – Он мясником был, мы держали свое хозяйство, хватало всю деревню прокормить.

– Тебя тоже заставляли туши разделывать? – скривившись, спросила Моника.

– Бывало. – Илья снова опустил глаза в тарелку. – Поэтому трупы меня не пугают. Мама всегда говорила, что бояться надо живых, а не мертвых. А гниение и разложение – естественные природные процессы.

– Тебе надо было в патологоанатомы идти, а не в журналисты, – усмехнувшись, сказала Моника.

– Боюсь, только Мастеру нравится работа с телами.

– А что нравится Каминскому? – поинтересовался Резак.

– А Каминскому, как ученому, нравится наблюдать и фиксировать все, что он видит.

– Жаль, что тебя Петр отстранил, – с сочувствием поджала губы Моника.

«Да, – подумал Илья, – скажите это еще раз десять…»

– Ничего, будет время, чтобы писать, – сказал он, отставляя пустую тарелку, чтобы пододвинуть к себе чай. – Главное, что не уволили.

– Не боишься статьи по Елене? – спросила Моника.

Илья пожал плечами.

– Она, очевидно, будет. Чего ее теперь бояться?

Резак выглядел задумчивым, краем глаза посматривая телевизор. Он повернулся к Монике и кивнул в сторону гостиной.

– Нана, а покажи Илье свои расчеты. Спросим у нашего ученого, что он по этому поводу думает.

Моника собрала грязные тарелки, поставила в раковину и послушно удалилась в комнату.

Илью поражало ее поведение.

Примечательно было то, что она явно делала это не из страха. Моника действительно очень любила и уважала отца. Она в целом часто говорила, что он самый близкий и родной ее человек. Но видеть послушную прилежную Монику без ироничных шуток, армянских слов и акцента, хозяюшку и умницу, было непривычно.

Оказывается, она умеет быть и такой.

– Ты бы поосторожнее, Илья, – заговорил Резак, когда Моника ушла. – Нехорошо это как-то – так близко дружить с замужней девушкой.

Стало ясно, к чему спровадили Монику. Как же много людей ему это говорили! Особенно Дима – куда бы Илья ни пошел с Моникой, он всегда раз по пять слышит эти напоминания. Постепенно это становилось даже забавным. Не то чтобы Илья пытался отрицать свои ухаживания, интерес и привязанность к девушке, которые явно выходят за рамки простой дружбы. Но Моника отвечала на это, а потому останавливать динамику их отношений не хотелось.

– Конечно, я понимаю…

Но при Резаке, конечно, лучше лишний раз не ерничать.

– Эти игры добром не кончатся. Не испытывай судьбу.

Илья едва сдержал смешок. «Игры»? Пусть так. Но эти рассуждения и впрямь забавны. Если он и играет с Моникой, то это игра в бисер[8], не иначе.

– Я вас услышал, Денис Иванович.

– По поводу? – спросила Моника, прибежавшая довольно быстро.

Да, она явно не очень хотела оставлять их наедине.

– О судьбе говорили, – сказал Илья.

– Красиво, – сказал Резак, скрещивая руки на столе в замок. – И не соврал, и не рассказал. Действительно, хороший ты журналист, Илья.

Да, Илье тоже понравилось: вроде и похвалили его, а вроде и назвали крысой.

– Я хотела показать тебе расчеты. – Моника решила не зацикливаться на этом. – Или ты уже собираешься?

– Да, надо бы Грушу тоже покормить и выгулять, – под пристальным взглядом Резака Илья медленно поднялся со стула. – Я заеду завтра в участок, не спеша посмотрим, обсудим.

– Да лучше бы поспешить, – сказал Резак. – Но соглашусь: не сегодня.

– Приятно было познакомиться. – Илья протянул руку Денису Ивановичу.

Тот, к удивлению, второй раз не стал сильно сжимать ее.

Моника в коридоре протянула Илье пакет с книгами. Девушка не выглядела какой-то взволнованной, скорее уставшей. Хорошо, что хоть сегодня она поспит.

– Завтра поговорим.

– Ага.

Они обнялись на прощание, Илья мило помахал ей и поспешил к Грушеньке. Его день еще не заканчивался.

Флешка так и осталась в его кармане.