Из дневника Дерека Драммона

25 марта 2017 года (Лондон)

Мой дорогой друг, нежданно-негаданно ад обрушился на мои плечи. Так внезапно, так жестоко, что даже я, проживший больше века между небом и землей, оказался не готов. Все, что ты переживал вместе со мной в последние десятилетия – проклятие, предательства, войны, утраты, – теперь кажется лишь репетицией, прелюдией к тому, что произошло всего несколько дней назад.

Март в Лондоне наконец вспомнил, что умеет быть теплым. Солнце, пусть еще и робкое, уже согревало улицы. Воздух наполнялся свежими ароматами возрождения природы и надеждой. День казался безмятежным. Слишком безмятежным, как будто специально созданным, чтобы обмануть.

Мэган с утра, как всегда, торопливо ушла на работу. А я поднялся над крышами Лондона, растворился в облаках и полетел по своим делам к парламенту. Информация, которую я собирался получить, должна была оказаться полезной. Тогда я и предположить не мог, что приближается беда – не спеша, но неумолимо.

Вечером у нас с Мэган был запланирован совместный ужин дома. Последнюю неделю мы постоянно куда-то ходили и возвращались лишь за полночь. Все это было прекрасно, но слишком бурно. Мы оба устали от суеты, пусть и добровольно выбранной, поэтому договорились побыть в спокойной, уютной обстановке: домашняя еда, тишина, вино, теплый плед и, может быть, немного разговоров о том, как хорошо иногда никуда не идти.

Я вернулся раньше, чем планировал. День прошел продуктивно – информация, ради которой я летал, была добыта и зафиксирована в памяти. До заката оставалось около часа, может, чуть меньше. Я хотел немного отдохнуть перед ужином и переварить то, что удалось узнать. Подлетел к окну в зале – традиционному для меня месту входа в квартиру. Оно было приоткрыто, но ожидаемых кулинарных ароматов я не почувствовал и понял, что что-то не так.

В комнате у шкафа, возле встроенного сейфа, стоял Томас, младший сын Ричарда. На лице – паника, граничащая с отчаянием. Он судорожно распихивал пачки денег – по карманам, за шиворот рубашки, в рукава. Я замер. Все внутри застыло, и даже сердце, кажется, на секунду забыло, как биться. Только я подумал: «Что, черт побери, происходит?» – как взгляд выхватил еще одну деталь – рубашка и руки Томаса были залиты кровью. И тогда, дневник, что-то оборвалось у меня внутри.

Не могу тебе передать, что именно я почувствовал. Это не был страх или гнев. В абсолютной тишине – такой, что на ее фоне даже сердце кажется чужим предметом, – в голове моей появилась мысль – одна-единственная, но зловещая. Томас, будто почувствовав угрозу, резко бросился прочь из комнаты, я метнулся за ним следом – сквозь зал, через дверной проем, вдоль коридора, который показался вдруг бесконечно длинным. И тут я увидел ее. Моя девочка лежала в прихожей на полу в огромной луже крови. Я не сразу понял, дышит ли она. Хотел кричать, но не мог. Хотел броситься к ней, но завис в воздухе, как заколдованный. Кровь во мне заледенела. Я смотрел – и не верил. Однажды я уже видел лицо с такой белизной – в Касл Мэл, когда обнаружил Маргарет мертвой. То же лицо, то же спокойствие в чертах и та же безнадежность. Лишь кровь, сочившаяся из раны в животе, была ярким контрастом этому пугающему белому цвету.

Я завис в проеме – ни мысли, ни дыхания, все внутри сжалось в комок. Оказавшись у выхода, Томас вдруг резко остановился и обернулся, инстинктивно, словно зверь, почувствовавший, что его жертва жива. Повинуясь возникшему в тот самый миг в его голове решению, он выхватил из-за пояса нож, чтобы нанести последний удар. Он хотел быть абсолютно уверен, что никто не расскажет о том, что произошло в этом доме.

Едва Томас занес руку, я стремительно бросился на него и стал вонзаться в его лицо, шею, руки. Я рвал его, как только мог, чувствуя, как раздираются ткани под моими ударами. Он визжал, отшатывался, прикрывался руками. Разум мой был практически отключен, осталась только ярость – слепая, животная, ледяная от ужаса и в то же время пылающая, как факел, и пульсирующая мысль: «Он хотел добить Мэган. Добить ее».

Клянусь тебе, дневник, всем, чем только могу поклясться: если бы в тот момент я был человеком – я бы разорвал его голыми руками без жалости и без пощады, пока не осталась бы одна тишина. И даже тогда – продолжал бы. Сожалею, что не смог этого сделать.

Томас не ожидал, что из ниоткуда на него так яростно набросится ворон. Сначала он попытался отбиваться, но нож выпал из его руки, звонко отлетев на пол, и истерзанный Томас в панике выбежал из двери и исчез. Я не погнался за ним, я бросился к Мэган. Крылья мешали, и я проклинал их. Проклинал все существование лорда-ворона, потому что я не мог зажать рану, не мог позвать на помощь, вызвать скорую, полицию, кого угодно. Мог только быть рядом.

Склонившись над Мэган, я прижался лбом к ее холодной, почти ледяной щеке и стал мысленно звать ее, пытался уловить, дышит ли моя любимая, жива ли она. Прижался к ее шее, пульс был – едва уловимый, как дрожь в листьях. И этого хватило, чтобы я не сошел с ума. Однако жизнь утекала из нее, как вода сквозь пальцы, тонкой, неумолимой струйкой, а я все никак не мог вернуться в человеческий облик, словно мир заморозил меня в этом нелепом, беспомощном состоянии.

Я прижимался к Мэган лбом, как будто мог вложить в этот контакт весь остаток своей души, всю силу, все, что у меня есть. Я начал молиться. Да, дневник, ты не ослышался. Я, Дерек Драммон, скептик и циник, отчаянно молился. Я просил всех – Бога, природу, случайность, карму, Вселенную, взывал к каждому святому, к каждой силе, что хоть раз касалась этого мира и имела власть над смертью, не забирать ее. Пусть боль достанется мне, но только пусть Мэган останется жива.

Рана была глубокой. Я видел, как вязко текла кровь. С такой потерей шансы были один на тысячу. Я мысленно умолял: «Мэган, не уходи. Я здесь, с тобой. Я не отпущу тебя». Время для меня перестало существовать. Казалось, я растворился в вечности и проживаю вторую жизнь без Мэган. И эта жизнь пуста, словно грудная клетка без сердца. И я стал вопрошать, обращаясь к мирозданию: «Почему именно тогда, когда я впервые за свои сто сорок семь лет стал счастливым, обретя любовь, вы отнимаете ее? За что вы ненавидите меня так сильно, заставляя платить такой высокой ценой?»

За полтора века жизни – девять месяцев счастья. Девять месяцев против ста двадцати лет пустоты. Я бесконечно задавался вопросом: отчего такая несправедливость? Внутри меня полыхал ад, терзая душу страшными пытками.

Я многое пережил. Научился молчать, когда хотелось кричать, держаться, когда все разваливалось, притворяться, что все в порядке, когда весь мир трещал по швам. Я смирился с одиночеством, с проклятием, с потерями, вечными похоронами собственной человечности. Но в этот раз я не был готов смиряться. Без нее я не хотел больше бороться, вставать на ноги, жить с раной внутри, которая никогда не заживает, учиться дышать. И я просил, умолял силы, управляющие миром из-за кулис: «Если вы забираете ее – заберите и меня. По-хорошему, по-тихому, просто выключите свет. Иначе… я сам уйду по-плохому. Мне не нужна жизнь, если с ней ее не делить. Не нужна ночь, если ее нет рядом».

Такого отчаяния я не испытывал никогда, даже в Ведьмину ночь, когда Маргарет произнесла проклятие и весь мой мир разлетелся на осколки. Тогда я кричал, злился, плакал от обреченности, но не падал в бездну, а сейчас упал.

Это была не просто боль. Меня переполнял страх потерять единственное, что было действительно мое – не на бумаге, а по праву сердца. Мне никогда не было страшно умереть. За полторы сотни лет я научился не держаться за жизнь. Но страх потерять Мэган – это уже другое измерение, коллапс всего живого.

И знаешь, дневник, в тот момент я сделал открытие: оказывается, вороны умеют плакать. Да, я сидел на полу и плакал настоящими солеными слезами. Они капали с моего клюва на ее лицо – лицо женщины, которая успела вдохнуть в меня больше жизни, чем все остальные за столетие. Наверное, до того дня я не осознавал до конца, насколько сильна моя любовь и насколько важно присутствие Мэган в моей жизни. С ней я вновь стал человеком. Смеялся, боялся, радовался – с ней я жил. И это «мы», хрупкое, упрямое, настоящее «мы», уже не делится на «я» и «она». В тот момент я понял, что смерть, явись она сейчас, не сможет нас разделить.

Не знаю, сколько времени провел я в мольбах и горестных мыслях: мне казалось – вечность, но, скорее всего, прошло около двадцати минут. Наконец я почувствовал, как внутренности мои охватил жар, кости захрустели, перья растаяли, и я стал человеком. Едва успел склониться над Мэган, как дверь с треском распахнулась, – на пороге стоял Ричард, а за ним – полицейские.

Зрелище, которое предстало перед ним, потрясло его не меньше, чем меня в тот роковой момент. Он остановился на пороге и, пошатнувшись, ухватился за стену, потом осел на маленькое канапе напротив Мэган, словно ноги отказались его держать. Его рука судорожно легла на грудь – очевидно, он подумал, что это я убил его дочь.

Я встал, попытался взять себя в руки. Щеки были мокрыми от слез. Все было как в тумане, как в фильме, героем которого ты никогда не хотел бы стать.

– Срочно… скорую… – начал я, но не успел закончить фразу, потому что за спиной раздались быстрые, уверенные шаги и команды. В дверях стояли парамедики, будто кто-то свыше, вняв моим мольбам, решил попытаться исправить ход событий.

Позже Ричард рассказал, что позвонил Мэган полчаса назад. Она ответила, но в какой-то момент он услышал странный стук, как будто телефон выскользнул из рук и упал, а следом – крик: «Ричард, помоги! То…» На этом все оборвалось. Он, охваченный паникой, сразу сорвался с места. Точно не зная, где Мэган может быть, позвонил в ресторан – там сказали, что она ушла домой. И он направился к нам. Уже в пути вызвал полицию и скорую – просто по наитию или по воле высших сил, которые в тот вечер, может быть, все же решили поиграть не на стороне смерти.

Один из полицейских аккуратно поднял с пола окровавленный нож. Томас выронил его, и это, быть может, спасло не только Мэган, но и меня. Отпечатки на рукоятке принадлежали ему, а не мне.

Я сказал полицейским, что зашел в квартиру буквально пару минут назад, а около дома заметил Томаса в окровавленной одежде. Окликнул его, не сразу поняв, в чем дело, но он, как ошпаренный, бросился бежать. Я поднялся, зашел – и увидел Мэган. В то же самое время наш сосед давал показания другому полицейскому. Он гулял с собакой, когда увидел парня, залитого кровью, выбегающего из дома.

Я не хочу вспоминать лицо Ричарда в тот момент – оно было перекошено от горя и ужаса. Он уронил голову в ладони, и плечи его задрожали в беззвучных рыданиях. Мир этого гордого мужчины, державшийся на силе, статусе и контроле, в одну секунду разрушился.

Позже выяснилось, что Томас был наркозависимым. Родители держали его дома после клиники – без доступа к деньгам, без телефона, без друзей. Типичная ошибка добропорядочной буржуазной семьи – думать, что зависимость лечится замками и розами под окнами. Однако он нашел способ достать дозу – неясно как, неясно у кого, но наркоманы всегда находят возможность. А на следующие дозы понадобились деньги. Родители их больше не давали. Осталась последняя надежда – богатая сестра. И он пришел – не за ней, за деньгами.

Я с трудом могу восстановить в памяти следующие часы – все слилось в какую-то серую, тягучую бесконечность: полиция, допрос, госпиталь, холодные коридоры, пластиковые стулья в зале ожидания, свет, который слишком ярок для такой темноты внутри.

Мэган увезли на операцию. Несколько часов – длинных, как моя жизнь, – мы с Ричардом сидели рядом, но не разговаривали, даже не смотрели друг на друга. Каждый был заперт в своей клетке боли и обращался к своему Богу: он – к тому, который, как он верит, все видит и прощает, я – к тому, кого, как мне кажется, не существует.

Когда, в конце концов, вышел врач, мы вскочили как по команде. Сердце мое забилось так, будто решило проложить себе дорогу наружу. Но как только я увидел выражение его лица – оно остановилось. Просто на мгновение перестало биться, потому что это было лицо человека, который приносит плохие вести, очень плохие.

– Операция была сложной, – сказал он, глядя куда-то сквозь нас. – Были задеты жизненно важные органы. Пациентка потеряла критически много крови.

Он делал паузы, каждая из которых была хуже пули.

– Мы сделали все возможное. Сейчас она в реанимации. Состояние – крайне тяжелое, критическое. Следующие часы будут показательными. Шансов у нее немного, но они есть.

Он посмотрел на нас так, как смотрят на людей, которых невозможно утешить.

– Крепитесь.

Развернулся и ушел, оставив нас в этой стерильной пустоте. А я стоял и думал, что если судьба – это книга, то в этот момент из нее, видимо, могут вырвать последние страницы.

Я стоял, как приклеенный к полу, уставившись в одну точку, не моргая, будто находился за гранью восприятия. Ричард что-то говорил мне, кажется, даже тронул за плечо, но его голос долетал как сквозь толщу воды или из параллельной реальности, в которую я не имел доступа. Я был не здесь, я был с Мэган – там, за закрытыми дверями реанимации, где холодные аппараты поддерживали ее хрупкую жизнь. В моей руке был ее телефон. Я держал его, словно он был частью Мэган, словно я прикасался к ее рукам. Ричард аккуратно забрал телефон, будто вытащил из моей ладони обломок стекла, – я не сопротивлялся. На заставке, которую поставила Мэган, отражалось наше счастье, запечатленное в пикселях: мы с ней летом в Шотландии, оба смеемся… Понимая, что нужно сообщить матери Мэган о случившемся, Ричард собрал в кулак остатки мужества и, не оставив себе выбора, открыл записную книжку и нажал кнопку вызова «Мама».

– Арлайн, здравствуй. Это Ричард… отец Мэган. – Голос его дрожал, но он старался сохранять самообладание. – Я знаю, этот звонок для тебя неожиданный, особенно с телефона Мэган, но я вынужден сообщить тебе нечто ужасное.

На том конце провода наступила тишина – плотная, зловещая, которая обычно возникает, когда у собеседника почва уходит из-под ног.

– С Мэган произошло несчастье. Сейчас она в реанимации. Врачи оценивают ее состояние как крайне тяжелое. Арлайн, тебе нужно как можно скорее вылететь в Лондон.

Каждое слово Ричарда как осколок стекла врезалось в сердце матери. Сначала был судорожный вздох, затем всхлип, а потом раздались истерические рыдания, словно прорвало плотину.

– Что? Что с ней? Почему она в реанимации?! – сквозь слезы, срываясь на крик, Арлайн пыталась осознать услышанное.

– На нее напали с ножом. – Он произнес это тихо, почти шепотом, будто боялся, что сама реальность может разрушиться от этих слов. – Удар пришелся в живот, задеты жизненно важные органы. Большая потеря крови. Сейчас она в коме.

На том конце слышалось только глубокое рыдание. Сердце разрывалось даже у меня, слушавшего этот разговор. Я не знал, как вообще можно выдержать такие новости, когда ты в тысячах километров, беспомощен и раздавлен.

– Я выезжаю, прямо сейчас поеду в аэропорт. Пришли мне адрес госпиталя, все, что нужно, – где она, куда идти… Ричард, пожалуйста, не отключайся. Пришли мне свой номер. Пожалуйста… – Она почти задыхалась, но говорила, цепляясь за слова, как за спасательный круг. – Будь рядом, не исчезай…

– Я буду здесь. Я пришлю все, что нужно. – Голос Ричарда теперь тоже дрожал.

В этой тишине, разорванной плачем, я почувствовал, как стены больничного коридора давят на меня. Мир вокруг вдруг стал слишком тесным, чтобы вместить столько боли сразу. Представляю, что чувствовала Арлайн после звонка. Новость о Мэган уже сама по себе – удар, а тут еще и голос Ричарда, чье существование было для нее до этого лишь смутной тенью из прошлого. Появился из ниоткуда и сразу с вестью, которую никакая мать не должна слышать. Естественно, он не стал вдаваться в детали. Как объяснишь, что ее дочь пытался убить единокровный брат, его сын? Слова причинят только новую боль.

Арлайн должна была прилететь в Лондон на следующий день из Лос-Анджелеса. Семь тысяч километров тревоги, паники и молитв. Не представляю, как она выдержала тот перелет.

Мы с Ричардом провели в госпитале всю ночь. Не спали, не разговаривали, только ждали. Ночь казалась безвременной, бездонной, как будто сама жизнь задержала дыхание, не решаясь сделать следующий шаг. За окнами назревал проклятый рассвет – я не мог больше оставаться и сказал Ричарду, что у меня важная встреча и совещание на работе. Он только молча кивнул. Не та была ситуация, чтобы задавать лишние вопросы. Я оставил ему телефон Мэган и пообещал вернуться, как только освобожусь.

Простившись с Ричардом и изменив свой облик, я расправил крылья и взмыл в утреннее небо. Интенсивную терапию нашел быстро. Большая палата, тусклый свет, полумрак. Мэган лежала посреди всего этого ада техники – капельницы, датчики, мониторы, провода, трубки. Лицо было бледнее простыни. Тело – миниатюрное, хрупкое, как фарфор на фоне железа и пластика. Моя девочка, моя Мэган!

Я сел на подоконник и просто смотрел. Внутри все сжалось. В груди – раскаленный шар боли. Казалось, еще чуть-чуть – и он прожжет меня. Я не мог вздохнуть, только сидел и молчал. Она дышала – с помощью аппарата, но дышала. И этого было достаточно, чтобы не сойти с ума. Однако видеть ее такой – между жизнью и смертью – было невыносимо. Ее словно подвесили за невидимую нить над бездной, а я не мог вытащить ее, не мог даже прикоснуться, не мог быть рядом по-настоящему. Это было самое мучительное – полная, абсолютная беспомощность.

Дневник, как я себя ругал! И продолжаю делать это. Если бы я вернулся на десять минут раньше… Каких-то десять проклятых минут! Я спасал ее трижды, а в четвертый раз опоздал. И теперь я будто заклеймен этим словом – опоздал…

В тот день я практически не покидал подоконник. Я сидел, как живой призрак, и мысленно говорил с ней, умолял, просил бороться – за себя, за нас, за жизнь, которую мы только-только начали собирать из осколков. Я клялся, что больше никогда не оставлю ее, стану ее щитом, отдам все, даже остатки собственной души, если она только откроет глаза, если выберется, если вырвется из когтей смерти, которая дышала ей в затылок с жадностью голодного хищника. Однако Мэган не подавала никаких признаков жизни – ни звука, ни движения, словно сама жизнь затаилась, не решив, остаться ей в этом теле или уйти окончательно.

Наступили серые, тоскливые сумерки. Я обратился в человека. И тут – представь себе, дневник, – мне стало плохо. Голова пошла кругом, мир зашатался. И тогда до меня дошло – я не ел двое суток. Аппетита, разумеется, не было. Но организм решил напомнить о себе самым некрасивым образом. Еще не хватало: рухнуть в обморок на глазах у Арлайн и Ричарда. Эта мысль меня, признаться, ужаснула и в буквальном смысле встряхнула. Я отправился в больничный буфет, купил там кофе и сэндвич. Практически не жуя, на ходу, просто втолкал еду в себя, как топливо в двигатель – лишь бы не заглох. Пусть желудок молчит, а голова нормально работает.

Арлайн, по идее, вот-вот прилетит. И я направился в зал ожидания – там был Ричард. Днем он на пару часов уезжал домой, но к вечеру вернулся. Когда я переступил порог зала, меня будто ударило молнией. Ричард сидел в кресле и не просто плакал, а рыдал. Так только оплакивают. Знаешь, дневник, в этом есть большая разница: плачут от горя, от боли, от страха, а оплакивают – когда уже поздно и надежда умерла. Пол подо мной поплыл, воздух стал густым, как мрак в катакомбах, голоса звучали издалека, все заволокло туманом, и только одна мысль прорвалась сквозь пустоту – жгучая, как раскаленный клинок: Мэган больше нет. Она умерла, пока я стоял в очереди за проклятым кофе, пока отвлекался на собственную слабость…

Клянусь, не знаю, как не умер сам в ту секунду. Все внутри кричало, рвалось наружу: «Нет, нет, нет – только не она, только не Мэган!» Не помню, как двинулся вперед и оказался рядом с Ричардом. Глаза застилала пелена слез, и мне казалось, что я просто растворяюсь в этом бездушном зале, полном запаха антисептика, хлорки и смерти. Я положил руку Ричарду на плечо, он еле поднялся, как будто каждый сустав в теле сопротивлялся движению, и произнес:

– Мне позвонили из полиции десять минут назад. Они нашли тело Томаса. Он мертв. Передозировка. Я не знаю, как сказать об этом Мэри… За что Господь послал мне такое наказание? Такая трагедия за одни сутки… Мой сын мертв, дочь в коме, а я… я в аду.

– Ричард, мне искренне жаль. Прими мои соболезнования. Иди к семье, я побуду здесь, – выговорил я, будто на автопилоте.

Ты даже представить себе не можешь, дневник, что творилось со мной в ту секунду! Я был на грани какого-то безумия. Мозг отчаянно пытался выдать подходящую эмоцию – и не справлялся. Это был такой всплеск, такой пик стресса, что я едва не рассыпался.

Я заключил Ричарда в сочувственные объятия, потом похлопал по плечу – по-мужски, как это принято у тех, кто ничего не может исправить, но хочет хоть как-то облегчить горе. И слава небесам, он не видел моего лица, по которому промелькнули выражения облегчения и радости. Да, да, ты не ослышался, дневник, радости, потому что Мэган была жива. Умер Томас.

Каким бы ни был он чудовищем, для Ричарда он все равно оставался сыном, его ребенком. И никакое преступление, никакая кровь на руках не отменит того, что сердце отца продолжает любить. Это проклятие и благословение родительства. Мне было по-настоящему жаль его и Мэри, которой предстояло услышать эту безжалостную весть. Но все, что я мог чувствовать в тот момент, – это исступленное, безумное, кричащее облегчение. Мэган жива! Моя девочка продолжала бороться. Моя бесстрашная, упрямая, упорная, как сама жизнь, девочка.

Томас получил ровно то, что заслужил. Вселенная в этот раз решила все за меня. И, клянусь, дневник, это было мудрое решение, потому что если бы Томас не покинул этот свет таким образом – я бы его нашел. Я бы достал его хоть из-под земли, хоть из-под охраны – и убил бы. Моя рука не дрогнула бы ни на секунду. Я бы не пожалел, не остановился. Просто хладнокровно лишил бы его жизни, как он хотел лишить жизни Мэган. Но теперь не придется. Это сделала Вселенная, и я благодарен за избавление от необходимости марать руки об этого ничтожного ублюдка.

Ричард вскоре уехал, оставив мне телефон Мэган. Я остался один в госпитале, где все было пропитано тревогой и ожиданием. Состояние Мэган не изменилось – она все еще находилась между двумя мирами.

Мое настроение в ту ночь менялось, как лондонская погода. То порыв страха, от которого душу выкручивало наизнанку, то робкий лучик надежды, согревавший сердце и заставлявший его биться быстрее. «Если она еще жива спустя сутки – значит, шанс есть», – твердил я себе до тех пор, пока вновь не накатывало уныние и не раздавался голос внутреннего демона, шепчущий, что чуда не будет. Тогда, чтобы отрешиться, я начинал считать мигание ламп над головой и собственные вдохи, будто за них начислят баллы для спасения Мэган. И вдруг раздался голос:

– Я не знаю, Тед. Ричард не отвечает на звонки. Он говорил, что здесь будет Дерек, ее друг.

Я обернулся. Было почти три часа ночи, когда я увидел Арлайн, стоящую в этом холодном, затопленном неоном коридоре, с чемоданом у ног. На лице читались тревога, отчаяние и единственное материнское желание – найти и спасти свое дитя. Ее муж Тед был рядом, нежно обнимал за плечи, разделяя с ней горе.

Арлайн окинула коридор взглядом, и у нее заметно дернулась рука к груди, губы разомкнулись, будто от нехватки воздуха. Ко всему пережитому за сутки – новости о дочери, шоку, слезам, полету, тревоге – вдруг добавился призрак из прошлого, который почему-то сидел перед ней во плоти в больнице, где ее ребенок находился между жизнью и смертью.

– Боже! – выдохнула она. – Похоже, прошлое решило в одночасье меня настигнуть…

И в этих словах была вся Арлайн, которую я запомнил когда-то. В ее глазах всегда пылал ураган чувств, мыслей и решений. И вот мы снова встретились спустя двадцать шесть лет. Не веря своим глазам, она сделала шаг вперед, ее голос дрожал:

– Дэниел?

Конечно, я ожидал такой реакции. Пусть прошло много лет, но мое лицо она запомнила, ведь я помог ей бежать из Касл Мэл.

– Здравствуйте, меня зовут Дерек. – С этими словами я протянул руку для рукопожатия.

– Дерек?! Так это вы – Дерек? – в полной растерянности спросила она.

– Да, я встречаюсь с вашей дочерью. Точнее сказать, некоторое время мы уже живем вместе…

– Извините, но вы точь-в-точь похожи на моего давнего знакомого. Но об этом потом. А сейчас скажите, как моя девочка?

– Пока без изменений…

– Она все еще в коме?

– К сожалению, да…

– Честно сказать, я вообще не понимаю, что происходит. Еще сутки назад мне казалось, что я в курсе самых важных событий в жизни дочери, а сейчас оказывается, что в целом я ничего не знаю про нее. Вчера Ричард сообщил, что они нашли друг друга и общаются, сегодня я узнаю, что у Мэган есть жених, и вы, оказывается, даже живете вместе… – Она со слезами на глазах развела руками и, глубоко вздохнув, продолжила: – Прошу вас, Дерек, расскажите мне все, что можете, об этих событиях. Я хочу знать, как случилось, что она сейчас находится в таком состоянии.

Несмотря на то что Арлайн очень старалась говорить спокойно, голос ее периодически срывался, и она всячески пыталась подавить слезы.

– Давайте присядем, – предложил я.

У меня оставалась всего пара часов до рассвета. Мы сидели в углу пустынного коридора госпиталя, и я без спешки поведал Арлайн и Теду всю историю, связанную с Ричардом, начиная с того самого дня, как он впервые появился в ресторане Мэган, и заканчивая событиями последних трагических часов. Не утаил ни детали, стараясь быть предельно деликатным и бережным, насколько это было возможно. Я также объяснил Арлайн, что Мэган берегла ее от прошлого, не хотела тревожить ее душу, которая слишком долго болела. Она прятала правду вовсе не из стыда или скрытности, а из любви. Арлайн слушала молча, не перебивая, и лишь слезы, стекавшие по ее щекам, и пальцы, судорожно сжимавшие платок, свидетельствовали о той боли, которую она сдерживала. Тед держал жену за плечи, как будто своим прикосновением хотел защитить ее от жестокого мира.

Когда ночь начала сдавать позиции, я понял: пора снова уходить. Я произнес привычную ложь, как до этого Ричарду, – сослался на важное совещание, которое не мог отменить. На прощание протянул Арлайн ключи от нашей квартиры, предложив немного отдохнуть, хотя бы пару часов, чтобы прийти в себя после дороги, но Арлайн резко покачала головой. Ее голос, хотя и дрожал, был непреклонен:

– Я не уйду. Я должна быть рядом. Ей может понадобиться мама. Я буду здесь, с ней.

Я кивнул. Мне и не надо было больше слов. Я знал это чувство – потребность быть рядом, даже если ты не можешь ничего изменить. В этом и заключается суть любви.

Как и накануне, я занял свое дежурное место – на подоконнике палаты Мэган. Время текло вязко, медленно. За стеклом все словно замерло в ожидании. Я не сводил взгляда с неподвижного тела Мэган, будто боялся, что если отвернусь хоть на миг – она исчезнет, как призрак. И вдруг около четырех часов пополудни она пошевелилась. Дневник, можешь себе представить, что я испытал? Она открыла глаза. Медленно, с усилием, словно преодолевая толщу воды. Губы ее все еще оставались бледно-лиловыми, лицо – осунувшимся, но она пришла в себя, и это было главное. Я не мог поверить. Мне казалось, будто грудь моя разверзлась и весь свет мира устремился в сердце, которое вот-вот разорвется от счастья. Это было настоящее чудо, вымоленное мною.

Через несколько минут врачи разрешили войти Арлайн и Теду. Важно было, чтобы она сразу увидела кого-то из близких, и было просто прекрасно, что успел приехать самый близкий человек – мама, носившая ее на руках и певшая колыбельные. Я же просто наблюдал и благодарил все силы мира за то, что она вернулась.

– Доченька моя, мама здесь, рядом.

Мэган слабым голосом спросила:

– Почему ты здесь? Что случилось?

– Ты ничего не помнишь?

– Смутно.

– Томас ранил тебя, ты в больнице. Необходима была операция, но сейчас ты идешь на поправку. Тебе нельзя волноваться. Ничего не вспоминай.

– Где Дерек?

– Он всю ночь был здесь, скоро снова вернется. Не представляешь, как сильно он переживает за тебя. Ричард тоже скоро приедет. Я ему уже сообщила, что ты пришла в себя.

– Прости, что ничего не сказала, – прошептала Мэган.

– Тебе не за что просить прощения. Дерек мне все объяснил. Про вас и про Ричарда. Не терзай себя, я все понимаю. Сейчас тебе нужно отдыхать. Главное – знай, что все хорошо.

– А Томас?

Арлайн посмотрела на мужа, потом на дочь и произнесла:

– Его арестовали. Больше не будем о грустном!

Она не смогла сказать правду, боясь, что Мэган расстроится, узнав о смерти брата, а ей это совсем не пойдет на пользу. Они все ей расскажут чуть позже, когда она поправится.

– Тед, привет!

– Привет! Напугала ты нас, но все будет хорошо! Поспи немного, сон – лучшее лекарство. А мы будем рядом, – сказал он, видя, как ей тяжело дается каждое слово.

Спустя пару минут Мэган снова погрузилась в забытье. Я же не мог дождаться наступления сумерек – каждая минута казалась вечностью. Хотелось только одного – снова быть рядом с ней. Теперь, когда появилась надежда, мое настроение заметно улучшилось и внутри поселилась решимость: Мэган обязательно поправится. Иного варианта я не допускал.

Вернувшись в госпиталь в человеческом обличье, первым делом я настоял, чтобы Арлайн и Тед поехали домой. Они держались из последних сил и выглядели неважно: воспаленные от слез и бессонницы глаза, изможденные лица. Я уверил Арлайн, что не отойду от Мэган ни на шаг, буду на связи всю ночь и она может позвонить мне в любую минуту. Моя убежденность и спокойствие, видимо, передались и ей.

– Мэган в надежных руках, – сказал я, глядя Арлайн прямо в глаза. – Я не отойду. Обещаю.

Мы договорились, что они приедут утром, а я, как обычно, отправлюсь на работу – по крайней мере, так будет выглядеть мой день для всех посторонних.

Я не отходил от Мэган ни на шаг. Все вокруг перестало существовать – была только она, с бледным лицом и слабым, едва уловимым дыханием. Наконец Мэган открыла глаза и увидела меня. Я склонился ближе, осторожно взял ее хрупкую, холодную руку в свои ладони и, поднеся к губам, едва слышно прошептал:

– Как ты себя чувствуешь, любовь моя?

Она с трудом улыбнулась. Ее губы все еще отдавали синевой, а голос был едва различим, но в произнесенных словах была вся она – моя живая, несломленная Мэган.

– Как восставшая из ада.

Я улыбнулся, с нежностью глядя на нее.

– Слава богу, все уже позади. С каждым днем тебе будет лучше. Ты обязательно поправишься. Нужно лишь немного времени, чтобы восстановить силы… – Я вздохнул, сглатывая подступивший ком. – Я так испугался, Мэган. Думал, сойду с ума, пока ты была в коме.

Она взглянула на меня с той же светлой грустью, которая всегда была в ее глазах в трудные моменты:

– Мне очень жаль, что так вышло.

Я покачал головой и крепче сжал ее пальцы:

– Нет, это мне жаль, что меня не было рядом, когда ты нуждалась в защите. Прости… Я не смог предотвратить это. Не уберег тебя.

– Не вини себя. Главное, что я жива, – слабо улыбнулась Мэган. – Что говорят врачи? Я смогу стать прежней? Мне ничего не удалили во время операции? – спросила она с тревогой в голосе, едва заметной, но острой, как игла.

Я наклонился ближе и мягко провел пальцами по ее волосам:

– Не переживай, все в порядке. Все органы целы и на месте. Врачи говорят, что рана заживет за пару-тройку недель. Главное сейчас – отдыхать и восстанавливаться.

– Хорошо, – облегченно выдохнула Мэган и снова закрыла на мгновение глаза, будто собираясь с силами.

– Твой отец был здесь недавно, – добавил я. – Приехал сразу, как только узнал, что ты очнулась. Пробыл несколько часов, но совсем вымотался и уехал домой. Завтра днем он снова приедет. Арлайн с Тедом я уговорил поехать отдохнуть – после долгого перелета и бессонной ночи в госпитале им действительно нужно восстановиться.

– Да, ты правильно сделал, – кивнула она. – Им надо выспаться. А я рада, что мы остались вдвоем. – Она на мгновение замолчала, потом тихо добавила: – Знаешь, когда я увидела кровь и почувствовала, как уходит сознание, самым страшным тогда была мысль, что я больше никогда не увижу тебя.

Я закрыл глаза, пытаясь справиться с охватившей меня волной боли и нежности, и, сжав ее руку, сказал:

– Мы всегда будем вместе, любимая. Не думай больше об этом. Сейчас тебе нужны покой и тепло, а не воспоминания об ужасе. Все самое страшное позади. Будем смотреть только вперед, в будущее. В наше счастливое будущее.

Мы еще немного поговорили, и, заметив, что она стала уставать, я мягко попросил:

– Отдохни, любовь моя. Тебе нужно набраться сил.

Она кивнула, закрывая глаза, но не разжимая пальцев. Я продолжал держать ее за руку, боясь отпустить, будто это могло снова нарушить хрупкий баланс между жизнью и тем, что недавно почти забрало ее у меня.

Так и прошла наша ночь – она спала, а я сторожил ее покой, вглядываясь в каждое движение ресниц, в ритм ее дыхания. И так – всю неделю, изо дня в день. Мы дежурили то в коридоре возле палаты, то внутри, сменяя друг друга, не давая страху снова завладеть сердцем. Она жила. А значит, и я жил.

Встреча Арлайн и Ричарда спустя двадцать шесть лет была наполнена щемящей тишиной и невыраженными эмоциями, спрятанными за сдержанными жестами. Арлайн сразу узнала его, как только он появился в коридоре госпиталя, несмотря на прошедшие годы. Из стройного, обаятельного юноши он превратился в элегантного, статного мужчину. Однако последние трагические события не прошли для него бесследно – лицо отражало бесконечную тоску, поселившуюся, казалось, в нем навсегда.

У Арлайн сжалось сердце, когда она увидела Ричарда в трауре. Ей вдруг снова стал близок этот человек, с которым ее некогда связывали самые сильные чувства, и взгляд ее смягчился. А Ричард, увидев мать своей дочери, еле заметно улыбнулся, но в этом мимолетном движении было все: воспоминания о прошлом, короткое, как вспышка, счастье, и боль, навсегда ставшая частью их общей истории. Он вдруг ясно осознал, как странно и жестоко распорядилась ими судьба: подарила любовь, чтобы тут же ее отнять, и подарила дочь, чтобы спустя десятилетия воссоединить их над ее больничной кроватью.

Несколько секунд они молча смотрели друг другу в глаза. Это молчание было красноречивее любых слов. Затем они обнялись. Быстро, почти неловко, но в этом кратком прикосновении было все то, что не успели они сказать друг другу за эти годы: прощение, сочувствие, нежность и неутихающая боль. После этого Ричард шагнул вперед и протянул руку Теду. Тот сразу же крепко пожал ее и тихо сказал:

– Примите наши искренние соболезнования по поводу смерти вашего сына. Дерек все нам рассказал.

Взгляд Ричарда потускнел еще больше. Он лишь кивнул в ответ, и в этом кивке было столько усталости, будто на своих плечах он нес все горести мира.

В общем, дневник, все вышло именно так, как я и предполагал: для Арлайн встреча с Ричардом оказалась просто страницей прошлого, которую она когда-то перелистнула. И напрасно Мэган так старательно хотела оградить мать от воспоминаний, боясь, что они принесут боль. Боли не было, только усталость и общая беда, которая теперь связывала их обоих.

К счастью, прогнозы врачей сейчас внушают оптимизм. Состояние Мэган стабилизировалось, и с каждым днем она становится чуть сильнее, хоть и остается еще очень слабой. Она все еще оправляется от полученного удара – буквально и в переносном смысле. Но если все будет идти так же, как сейчас, то через пять дней ее уже отпустят домой. «Домой», дневник, – какое же это сладкое слово.

Арлайн с Тедом решили задержаться в Лондоне еще на пару недель, чтобы помочь и поддержать Мэган. А она, представь себе, уже начала волноваться, как же теперь мы будем жить вместе. Ведь это значит, что мне придется уходить из дома каждый день перед рассветом и возвращаться только под покровом ночи. Я объясняю ей, что это ерунда. Господи, после всего, что я пережил за эту неделю, кажется, теперь любое событие – от чашки горячего чая до легкого дыхания в груди – уже само по себе великое счастье, радость, дар. Такого понятия, как «неудобство», больше не существует в моей системе координат. Его просто не осталось. Все стерлось – все, кроме одного: она жива.

Но ты же знаешь, дневник, какая она – моя Мэган. Всегда переживает за всех, кроме себя. Беспокоится, как же я буду жить с ее родителями под одной крышей. Словно вопросы, кто где будет спать и во сколько выходить из квартиры, хоть что-то значат после того, как я своими глазами видел ее в крови, между жизнью и смертью. В общем, ерунда все это. Справимся. Главное – она рядом. Мэган возвращается домой. А для меня большего в этой жизни и не нужно.