Из дневника Дерека Драммона

15 апреля 2017 года (Лондон)

После выписки Мэган из больницы жизнь постепенно стала возвращаться в привычное русло, насколько это было возможно после случившегося. Вечера проходили в уютной, почти идиллической обстановке, в кругу семьи. Моя теща, как оказалось, была прирожденным шеф-поваром. Видимо, это у них в роду передается по женской линии вместе с чувством вкуса и талантом держать поварешку, как скипетр. На кухне она уверенно заняла командный пост.

Целыми днями мать кудахтала над своей дочерью, как настоящая курица-наседка. По утрам я покидал дом со спокойным сердцем – знал, что Мэган находится в надежных руках. 10 апреля ей исполнилось двадцать шесть. Совсем немного, если сравнивать с моими ста сорока семью, но достаточно, чтобы уже не слушать мамины нравоучения, хотя Арлайн, конечно, продолжала наставлять дочь.

Накануне я купил огромный букет белых роз. Прелестный, почти неприлично пышный. Мы с Арлайн спрятали его в шкафу в их с Тедом спальне. Перед самым рассветом, когда Лондон только начинал просыпаться, я положил букет на свою подушку, а сам покинул дом, превратившись в ворона, сел на подоконник и замер в ожидании. Наконец я увидел, как еще сонная Мэган вдруг замерла, заметив розы. Она осторожно взяла букет и обняла его с той же нежностью, с какой обычно обнимала меня. Это зрелище умиляло до дрожи в крыльях.

Днем к нам заглянули Ричард и Джеффри. Они все еще не оправились от трагедии, потрясшей их семью, – это читалось во взглядах, в едва заметных паузах между фразами, но оба старались держаться, демонстрируя бодрость и невозмутимость, словно надели маски поверх боли.

Мы рассказали Мэган правду о Томасе после ее возвращения домой, когда убедились, что она достаточно окрепла. Да, было тяжело. Воспоминания о том болезненно отзывались в ее глазах, и потому мы, не сговариваясь, больше не касались этой темы. Ни одна из душевных ран не заживает от лишних прикосновений.

Ричард и Джеффри привезли Мэган подарок – элегантное золотое колье и серьги с топазами, нежные, как сама именинница. Они пили чай с тортом и пирожными, говорили о пустяках, делая вид, что все в порядке. Через пару часов они вежливо попрощались и уехали, оставив после себя легкий аромат парфюма и горькое послевкусие скрытой печали.

Однажды в пернатые часы я, как и планировал, наведался в особняк Фарреллов. Любопытство, тревога и долг заставили меня посмотреть, как они там после всего. Ветка старого вяза стала моим наблюдательным пунктом.

Антидепрессанты, назначенные Мэри, увы, не производили особого эффекта. Она не покидала постель, бесконечно перелистывая старый фотоальбом, наполненный образами маленького Томаса – безмятежного, еще не отравленного внутренними демонами. Слезы безостановочно текли по ее щекам. От той благородной и безупречной леди, с которой мы познакомились в феврале, не осталось и тени. Исхудавшая, осунувшаяся, за один месяц она стала будто на десятилетие старше. Сердце мое щемило от жалости.

Джеффри… Что ж, тут надо отдать должное – парень оказался достойным. Он много времени проводил с матерью, не оставлял ее одну, старался вернуть в обыденность хоть каплю света. Он переживал, без сомнения, но не падал духом, не терял лица, не позволял себе утонуть в горе. Он держался. Из всей этой семьи он оказался самым стойким.

Ричард же пытался залечить раны работой. Снова и снова брался за дела, лишь бы не слышать тихие всхлипы жены. Рядом с Мэри он чувствовал себя страшно беспомощным. Помочь он ей никак не мог – ни словами, ни поступками. Он знал: против такой боли бессилен любой человек, даже если у него самое доброе сердце. Ее горе не лечится поддержкой, только время способно его исцелить.

Но прости, дневник, как это у меня обычно бывает – понесло в сторону. Вернемся ко дню рождения Мэган.

Вечером, когда я вернулся домой, у меня в руке был маленький бархатный футляр. Я вручил ей подарок. На этот раз – особенный, сделанный на заказ. Золотая цепочка, а на ней – золотая подвеска в виде ворона, с выгравированной на крыле надписью: «Твой навеки».

Дневник, видел бы ты ее глаза. В них было столько счастья, столько нежности, столько любви, что мне захотелось остановить время. Она прижала кулон к губам, как будто это была не просто безделушка, а оберег, ее личное солнце.

– Я никогда с ним не расстанусь. Никогда, – сказала она. – Ни с ним, ни с тобой. Это самый лучший подарок в моей жизни. Самый дорогой.

Я был очень рад.

Мэган чувствовала себя уже достаточно хорошо – настолько, что мне пришлось немало потрудиться, чтобы не пустить ее обратно в бой, а именно – в ресторан. Арлайн и Тед вернулись в Америку несколько дней назад, и мы снова остались вдвоем. Едва за ними закрылась дверь, как Мэган с самым невинным видом заявила, что с завтрашнего дня она возвращается на работу. На полном серьезе, глазом не моргнув. Я, конечно, попытался выторговать еще хотя бы пару недель домашнего режима. Аргументы привел веские, с примерами, графиками и прогнозами врачей – все без толку. Тогда пришлось прибегнуть к ее же методам: пригрозил, что прикую к кровати наручниками или в крайнем случае запру на ключ в квартире как особо ценное сокровище. Что уж там, дневник, мы даже слегка повздорили. Представляешь? Впервые за все это время говорили на повышенных тонах. Но я стоял на своем. Сказал, что мое слово – закон. Две недели дома – и никаких «но».

После бурных дебатов заключили перемирие: еще неделя полного отдыха, а затем мягкий режим: не более пяти часов в день, с двумя выходными в неделю, без права на переработки и без вечерних смен, под моим чутким контролем. Она, конечно, закатила глаза, но согласилась. А я, кажется, впервые почувствовал себя победителем в этом неравном бою с ураганом по имени Мэган. Потому что хочу тебе сказать, дневник, что отвоевать неделю домашнего режима и этот компромиссный график – это, знаешь ли, все равно что выбить независимость Шотландии у британской короны. Задача была не из легких, но я справился.

Позавчера я удостоился великой чести – познакомился с друзьями Мэган. Да-да, дневник, представляешь? У нее, оказывается, есть друзья. Настоящие, живые, с именами и биографиями. До встречи со мной она встречалась с ними строго по расписанию – раз в три недели. В основном их встречи проходили, как и положено в этой стране, в местных пабах с элем и разговорами о погоде, которой все недовольны, но которой гордятся. С некоторыми она дружит со школьной скамьи, но большинство – университетские. С тех пор как в ее жизни появился я, да еще к тому же переехал в Лондон, на встречи с друзьями у нее перестало хватать времени, разве что кто-то из них заглядывал к ней на ланч в ресторан – по гастрономическим и душевным причинам.

Меня, кстати, от них она тоже скрывала. Думаю, не рассказала бы и теперь, если бы одна из ее подруг вдруг не решила выйти замуж и по старой доброй традиции не позвала Мэган на свадьбу в качестве подружки невесты. А та, в свою очередь, наконец-то призналась, что придет не одна. Та-дам!

Мэган отправилась днем в церковь на торжественную церемонию, а потом – в Кент, где проходило собственно празднование. Всего час езды от Лондона, но по ее наряду и макияжу можно было подумать, что она отправляется в Венецию на карнавал. Я, естественно, присоединился к гостям уже после захода солнца – как ты понимаешь, дневник, ровно в тот момент, когда веселье достигло нужной кондиции: алкоголь возымел свое действие, галстуки были ослаблены, а туфли сброшены под столы ради безудержных танцев. Я появился как ворон среди голубей – не по форме, а по эффекту. Потому что едва ступил на территорию праздника, как почувствовал себя не то что гостем, а главным экспонатом в галерее современного искусства. Внимание, ранее принадлежавшее новобрачным, резко сменило фокус – все взгляды обратились ко мне. Подружки Мэган вились рядом, как пчелы вокруг меда, наперебой задавая вопросы:

– Мэган, ну почему ты скрывала такого красавчика?

– Господи, ты только посмотри на него!

– Где ты его вообще отхватила?!

– Почему мы раньше о нем не знали?!

Я стоял среди них, как поп-звезда среди поклонниц. Ни одного имени, честно сказать, не запомнил. Все слилось в единый водоворот голосов, ароматов духов и сверкающих глаз. Единственное, что зацепилось в памяти, – имя Дорис. Кажется, это была невеста, виновница торжества. Короче говоря, судя по реакции всех присутствовавших, главным сюрпризом вечера стал вовсе не свадебный торт, а я.

Наблюдать, как женщины окружили меня, стреляя вопросами со всех сторон, было отдельным развлечением. Но интереснее всего было следить за реакцией Мэган. Мне кажется, именно в тот момент до нее наконец-то дошло, какой эффект я произвожу на представительниц ее пола. Видимо, только увидев собственными глазами, как весь женский состав торжества превратился в круг восторженных поклонниц, она впервые по-настоящему осознала масштаб явления.

Обычно, когда мы выходим куда-нибудь вместе, она смотрит либо на меня, либо в пространство – с изяществом королевы, не снисходящей до мелочей. Она никогда не обращала внимания ни на украдкой оборачивающихся дам, ни на затянувшиеся взгляды – все это проходило мимо нее. Но тут, среди своих подруг, игнорировать это было уже невозможно. И знаешь, дневник, за что я в числе прочего ее люблю? За то, что она не устроила сцену ревности, не подошла в лучших традициях латиноамериканских сериалов, чтобы разогнать толпу конкуренток. Она лишь вскинула брови в изумлении, а затем – как же это в ее духе – усмехнулась и закатила глаза в стиле «о, лорд Драммон, ты, как всегда, бесподобен».

Неважно, как смотрят на меня другие. Конечно, это льстит самолюбию, не буду врать, но теперь не имеет ни малейшего значения. Потому что когда мужчина по-настоящему любит, его взгляд устремлен лишь к одной женщине. Даже если вокруг него будет тысяча барышень с титулом «Мисс Вселенная» или красоток с обложек глянцевых журналов, он все равно будет видеть только ее. Мэган это знает.

Ну конечно, пришлось знакомиться и с друзьями мужского пола – Питером, кажется, Эндрю… или Энди… или… Впрочем, не суть. Публика подобралась, надо сказать, разношерстная и по характерам, и по социальным слоям, но в целом все производили впечатление достойных людей. Ребята и девушки, как говорится, «с лицом и при уме».

Особенно все веселились, когда невеста пошла бросать букет. Я, разумеется, насторожился. Ну ты понимаешь, дневник, этот вопрос у меня уже не раз крутился в голове. Пойдет ли Мэган? Хочет ли замуж? Мы с ней, как ни странно, никогда даже не приближались к этой теме. Ни намеков, ни разговоров, ни полуфраз – будто вовсе не существует такой земной вещи, как брак. И все же я ловил себя на мысли, что невольно задержал дыхание, наблюдая, будет ли она ловить этот злополучный букет… Ну и что ты думаешь, дневник? Встала – и пошла. Хотела поймать! Да-да, моя Мэган, всегда делающая вид, будто не верит ни в приметы, ни в традиции, ни в «эти глупости». Однако букет пролетел мимо. Не скажу, что она расстроилась, – и слава богу. Наоборот, ей было весело, она искренне, заразительно смеялась. Потом, глядя на меня с прищуром, поинтересовалась, почему я не пошел ловить подвязку. Я лишь пожал плечами и ответил, что, во-первых, я джентльмен, а во-вторых – в эти нелепые ритуалы не верю, а про себя добавил: «Особенно если они хоть как-то намекают на свадьбу». Чтобы не провоцировать судьбу и последующие вопросы в этом направлении, я в тот же миг пригласил Мэган на наш первый танец. Да-да, дневник, первый. Представляешь? Мы только там и осознали, что за все это время ни разу не танцевали вместе. Как-то не пришлось. Мэган удивилась, насколько уверенно я двигался, а я, улыбнувшись, напомнил ей, что стер не одну пару ботинок на балах Лондона, Парижа, Эдинбурга и Нью-Йорка. В общем, вечер выдался веселым.

Через полтора месяца мы едем в Касл Рэйвон и Касл Мэл. Странно будет снова оказаться в своей маленькой келье, встретиться на пляже с моим валуном, который, кажется, единственный слушал мои мысли все эти годы. Ты спрашиваешь, радуюсь ли я? Ну, если быть откровенным, не особенно. Здесь, в Лондоне, оказалось куда уютнее и спокойнее. Даже непривычно это признавать, но, похоже, я окончательно распробовал совместную жизнь. Да, я, Дерек Драммон, предпочитаю теперь, чтобы кто-то рядышком хлопотал на кухне, раскладывал баночки с солью в ванной по цветовой гамме и переживал, не застудил ли я крылья в полете.

Главное, чтобы мы там, в Шотландии, не застряли надолго. Потому что – вот парадокс – я еще даже не успел отсюда уехать, а уже хочу обратно домой – в Лондон, в Кенсингтон, в эту уютную, теплую квартиру, которая стала мне ближе и дороже, чем все замки и особняки, в которых я жил за полтора века.