Из дневника Дерека Драммона

24 сентября 2016 года (Касл Рэйвон)

Я не знал, как Мэган тогда добралась до дома, да и, по правде, не хотел знать. После той ночи я был слишком сломан, слишком раздавлен, чтобы интересоваться ее судьбой. Моя боль была еще свежа, чтобы впустить в себя хоть толику заботы. Я не пытался ее найти – не парил над Касл Мэл, не ждал в ее комнате.

С первыми лучами солнца я вырвался в небо и улетел прочь – подальше, все равно куда, лишь бы не чувствовать ее присутствия, не вдыхать ее запаха. Слова «Ты демон» продолжали резонировать у меня в голове, как удар в колокол, и я не мог позволить себе снова видеть ее. Не мог выдержать даже мысли о том, что ее шаги зазвучат в моем мире. Я не был готов к ее взгляду, полному ужаса и отвращения. Нет, лучше уж ничего не знать. Я предположил, что она уехала, вернулась в Лондон. Собрала чемодан, документы, ноутбук – и покинула это место, где обитает привидение – лорд, потерявший человеческий облик. Вернулась в мир без магии, где у людей не бывает крыльев и влюбленные не встречаются только по ночам.

Все, во что я так глупо верил, исчезло за одну ночь. Мое будущее, выстроенное из надежды и страха, из лжи и полуправды, обрушилось, просто рассыпалось в прах, как и сто двадцать лет назад. Ничего не оставалось, как снова собирать по осколкам то, что еще можно было назвать душой. Или хотя бы ее тенью.

Я не переживал, что Мэган закроется в своей комнате, как когда-то Маргарет, и умрет от страданий. Мэган была не из тех женщин, что растворяются в слезах и трагизмах. Но в том, что она сбежит, у меня не было ни тени сомнения. Учитывая ее панический страх перед всем необъяснимым и в целом ее трусливость, что еще она может предпринять? Принять меня? Мою тьму, мои крылья, мою, мягко говоря, странную судьбу? Конечно нет! При всей своей храбрости в бытовых вопросах Мэган не способна адекватно воспринять паранормальное явление, особенно если оно тянет за собой вековое проклятие. Ее душа, как оказалось, куда менее гибкая, чем я предполагал.

Я был уверен, что она не стала делиться с Мак-Кензи тем, что произошло. Могла ли она прийти к Уоррену или Гленн с рассказом о живом портрете, о вороне, ставшем человеком, о лорде, исчезнувшем в 1896 году и вернувшемся, чтобы сломать ей жизнь? Нет. Она слишком закрыта и слишком умна, чтобы выдавать безумные, как многим бы показалось, россказни.

И все же от этого мне не стало легче. Настроение было скверным. Я продолжал злиться на нее и на себя, на саму идею любви, которую когда-то снова пустил в сердце, как последний идиот. Думать было больно, писать – бессмысленно. Все уже было сказано. Или не сказано. Добравшись до башни и перевоплотившись в человека, я просто рухнул на кровать. Второй раз за сто двадцать лет я спал ночью. Да, именно так: спал как человек. Что ж, надо признать, это гораздо удобнее, чем спать в обличье ворона, к тому же тепло, мягко. Главное – не привыкнуть к такой роскоши. Привычки, как известно, не всегда дело хорошее.

«Утро вечера мудренее», – говорили когда-то простолюдины. Глупость, конечно. Но я ухватился за нее, как за спасательный круг, потому что других кругов не осталось. Однако на рассвете, несмотря на то что я проспал всю ночь в кровати, легче мне не стало. Тогда, не дожидаясь вечера, я отправился к Иннес.

Я не знал, чего именно хотел от нее. Ответа? Поддержки? Заклинания, способного стереть память? Или чтобы она сказала: «Да, ты не сошел с ума, все это происходит. Да, она – Маргарет, и ты снова проиграл». Я хотел, чтобы хоть кто-то меня понял – понял тень века, человека без будущего. Надеялся, что Иннес сможет прочитать мысли ворона, в противном случае мне пришлось бы ждать до сумерек. Но едва я направился к ней, как на знакомой тропе через холм увидел Мэган и Гленн – они шли к дому провидицы. Я завис в воздухе, затем спикировал и скрылся в траве, чтобы не выдать свое присутствие. Я не верил своим глазам! Она не уехала. И я не знал, хорошо это или плохо. Рядом с ней была Гленн – это насторожило. Зачем? Почему вместе? Почему идут именно к Иннес?

Первым импульсом было улететь. Но я не мог – слишком многое зависело от этих нескольких минут. Я должен был знать: зачем Мэган пришла, рассказала ли Гленн обо мне, выдала ли другим мою тайну? В горле встал ком – нет, не от страха, от разочарования, которое вызывало горечь, как глоток старого вина, прокисшего в бочке. Если она пришла за подтверждением – пусть. Но если чтобы предать, чтобы выставить меня из Касл Рэйвон… Когда-то Маргарет уже сделала так, история, как мне казалось в тот момент, повторялась.

Мэган долго стучала. Упрямо, с нарастающим нетерпением. Но Иннес не отвечала. Видимо, еще спала. Утро было ранним – даже птицы не все проснулись. Только я – бессонный ворон с похмельем от собственной жизни – сидел, затаившись, у подоконника. Через несколько минут дверь отворилась. Иннес – само воплощение старости и вечной осведомленности – выглянула на порог и не удивилась.

– Я тебя ждала, – сказала она Мэган устало, но спокойно.

Меня будто перекосило – «ждала», словно все это было запланировано по расписанию. Я еще крепче прижался к карнизу окна. Гостьи вошли. Я видел, как Иннес, едва бросив взгляд на Гленн, сказала ей:

– Подожди здесь, девочка. Попей чаю с печеньем.

И все. Никаких расспросов, никакой суеты. Только движение руки – почти ритуальное. И вот уже Мэган и Иннес прошли дальше внутрь, в ту самую комнату, из которой, как я знаю, обычно возвращаются другими.

Мэган нервничала – видно было по ее походке, по тому, как она теребила край рукава, как затаила дыхание, переступая порог, – но держалась. Сев за стол, на который Иннес указала с безапелляционностью, которую не принято игнорировать, Мэган сдержанно, но все же с заметной дрожью в голосе спросила:

– Вы знаете, что со мной случилось?

Иннес кивнула, как будто ожидала этого вопроса задолго до того, как он был задан.

– Если ты имеешь в виду, что тебе стала известна тайна Дерека Драммона, то да, я знаю.

Ответ прозвучал так буднично, словно речь шла не о крушении мира, а о перемене погоды. Иннес подошла к буфету, вытащила флакон из зеленого стекла, плеснула в кружку мутноватого отвара и, не торопясь, поставила перед Мэган.

– Выпей, это поможет успокоить нервы. Твои мысли станут более ясными и светлыми.

Мэган, чуть поколебавшись, сделала глоток. Поморщилась, но выпила. Затем, отставив чашку, внимательно посмотрела в глаза Иннес и в своем несравненном стиле щедро осыпала ее кучей вопросов.

– Я хочу помочь ему, но не знаю как. Можете вы что-нибудь посоветовать? Существует ли надежда на спасение? И кроме того, мне важно узнать, как это с ним произошло, – голос ее дрожал, но не от страха, а от избытка информации, чувств, бессилия.

Когда я это услышал, эмоции повалили через край. Я все еще был для нее кошмаром, но ее личным, не всеобщим, и это оставляло надежду. Она никому ничего не рассказала. Взяла с собой Гленн, только чтобы та показала дорогу. Ни единого слова о том, что увидела, что узнала. Мне вдруг стало легче, словно кто-то вытащил осколок из груди. Она держит это в себе, значит, не предала, не разрушила мосты окончательно.

Мэган выглядела хрупкой, потерянной, словно только что выбралась из бушующего шторма и не до конца поверила, что берег под ногами – настоящий. Потрясение все еще отражалось в каждом ее движении, в каждом вздохе, в каждом слове. Но она не сбежала! Она пришла искать ответы. И это утешало. Так сквозь сломанные ставни пробивается свет рассвета – тускло, едва-едва, но ты уже знаешь: ночь не бесконечна. Неожиданно она сказала то, что перевернуло ровным счетом все внутри меня.

– Мне было очень плохо, когда я узнала правду, но, думаю, я сумела преодолеть страх. Потому что… – она замялась, сделала вдох, как перед прыжком с утеса, и закончила: – Потому что поняла: я не смогу перестать любить Дерека.

И в тот момент весь мир – со всеми его проклятиями, ошибками, замками, кольцами и вороньими крыльями – на миг отошел на второй план, потому что сердце мое, сжимающееся последние дни от боли, впервые за долгое время дрогнуло не от страха, а от веры. Она сказала это! Она еще любит! А если есть любовь – значит, есть путь. Значит, у нас все же может быть будущее!

Иннес, как обычно, была лаконична. Ни бурь, ни драм, ни лишних слов – только усталый взгляд и голос как эхо веков:

– Надежда всегда есть. Ты можешь ему помочь. Он давно ждал тебя.

В тот момент вся моя радость сменилась негодованием. Ну конечно, ждал, как же! Сидел, сложа крылья, и веками вырезал на стенах сердечки! Спасибо, Иннес, прекрасный PR-менеджер из тебя вышел бы! Мэган нервно сжала край стола. В ее голосе была боль, обида и, главное, страх быть обманутой.

– Вы хотите сказать… – она замялась, – что он со мной только потому, что я могу ему помочь? Что все это, вся наша история, – ее голос дрогнул, – просто способ добиться от меня помощи?

И я почувствовал внутри что-то холодное – укол совести. Да, у нее были все основания так думать, ведь настоящее чувство у меня к ней появилось совсем недавно – сначала я видел в ней часть головоломки, часть проклятия и только потом полюбил всем сердцем.

Иннес с той же привычной ясностью произнесла:

– Не сомневайся в его чувствах. Он любит тебя искренне. Ты сама найдешь подтверждение моим словам через некоторое время.

Мэган молчала. В ее взгляде отразилась буря сомнений, которые всегда сопутствуют любви.

– Почему за столько лет никто не смог ему помочь? – Она подняла глаза на Иннес, в которых дрожала надежда, смешанная с отчаянием. – У вас же есть знания, сила, разве вы не можете снять это проклятие?

Иннес тихо вздохнула.

– Если бы я могла ему помочь, – сказала она мягко, почти с материнской печалью, – я бы сделала это еще тогда, когда впервые встретила его много лет назад. Но заклятие, наложенное на него, – не просто сильная магия. Это древняя печать судьбы, запечатленная не только словами, но и самой смертью. Это не в моей власти. – Иннес ненадолго замолчала, глядя в чашу с отваром, а потом продолжила: – Мне сказали, что освободить его сможет лишь одна. Та, что предназначена ему судьбой. Та, чье сердце не просто откликнется на зов, но выдержит истину, не отвернется. Только искренняя любовь способна дать ответ. Не логика, не воля, не сила – только чувство, чистое и непреклонное, как сама жизнь.

Мэган, побледнев, кивнула. Слова Иннес ложились на нее грузом, но не ломающим своей тяжестью, а пробуждающим и побуждающим к действию.

– И что мне делать? – прошептала она. – С чего начать?

Ее голос был почти неслышен, в нем звучали страх и решимость, которая рождается не из уверенности, а из невозможности остаться в стороне. Когда Иннес, не прибегая к загадкам и полунамекам, наконец выложила всю суть – Мэган побледнела. Ледяная волна реальности обрушилась на нее, как приговор.

– Ты должна будешь отправиться к Кольцу Бродгара, – произнесла Иннес, – одиннадцатого ноября в полночь, окропить алтарь своей кровью и лечь на него. Только тогда ты сможешь задать вопрос и получишь ответ, как снять с него проклятие.

Секунду казалось, что Мэган вот-вот потеряет сознание. Даже воздух вокруг нее сгустился, словно сама безысходность собралась в ее груди. Она будто смотрела в пустоту, пытаясь разглядеть в ней хоть крупицу логики. Потом наконец заговорила – тихо, почти безжизненно:

– Других вариантов нет?

Иннес покачала головой – ни капли иллюзий, ни капли надежды на легкий выход.

– Это единственный путь.

Мэган медленно, с тяжелым вздохом прикрыла глаза. И это был самый громкий звук в комнате. Вздох человека, на чьи плечи только что легло больше, чем можно вынести.

– Кто это сделал с ним? – спросила Мэган. – И почему?

Иннес, долго глядевшая в одну точку, перевела взгляд на Мэган.

– Это была ошибка, – произнесла она наконец, – поворот судьбы. Злой рок, не более того. Дерек стал жертвой интриги, коварного обмана.

Мэган чуть наклонила голову, как будто ожидала дальнейшего объяснения, но Иннес продолжила, отсекая все ненужное:

– Сейчас не имеет смысла говорить о прошлом. Не стоит туда возвращаться. Прошлое затягивает, как болото. Жить нужно настоящим и смотреть вперед, иначе можно застрять, потерять время и шанс.

Мэган молчала, переводя взгляд с лица Иннес на кружку с остывшим отваром. Пальцы сжались сильнее, будто только тепло этого фарфора удерживало ее в реальности. Потом заговорила – медленно, словно проглатывая собственные мысли.

– Значит… – она сделала паузу, – все, что я должна сделать… это дождаться ночи с одиннадцатого на двенадцатое ноября, прийти к Кольцу, задать вопрос, получить ответ, а потом… исполнить то, что будет сказано?

Иннес кивнула – решительно, как врач, озвучивающий диагноз:

– Именно так.

– Хорошо… – Мэган попыталась слабо улыбнуться, как человек, который сделал шаг в пустоту, но еще не упал. – Спасибо вам.

– Это тяжелое испытание, но ты сможешь его пройти, – мягко, но уверенно сказала Иннес. – Ты недооцениваешь свою силу, а ведь на кону стоит твое счастье. Борись за него! Ступай по жизни без страха – и ты получишь награду, которой достойна, – вечную любовь. Истинные чувства и смелость всегда побеждают. Испытания даются только сильным личностям.

Мэган вздохнула, отвела взгляд, будто стыдилась своих мыслей:

– Не думаю, что я сильная. И не чувствую себя смелой. Скорее наоборот. Может, это просто ошибка Вселенной, что такое «счастье» выпало именно мне. – Ее голос звучал почти сломленно, с оттенком жалости к самой себе.

Иннес улыбнулась – спокойно, тепло, в ее глазах светилось древнее знание.

– Я уже сказала: ты себя недооцениваешь. Если бы ты была слабой, сейчас сидела бы в своей уютной лондонской квартире, запершись от всего мира. Но ты здесь, ты пришла и задала вопросы. – Она на мгновение замолчала, потом добавила, чуть наклонившись вперед: – Я дала тебе направление. А дальше – тебе решать. Поговори с ним, поддержи его. Будьте вместе, потому что только любовь может выдержать такое бремя. Черпайте силы в любви, ведь это самый мощный в мире источник. – Иннес встала. – И… удачи вам!

Мэган поняла, что разговор окончен.

– Спасибо вам! До свидания, – поднимаясь со стула, сказала она.

Когда Гленн и Мэган вышли на улицу, я спрятался в траве, не решаясь подняться в небо. Не хотел, чтобы она увидела меня. Я слышал, как Гленн поинтересовалась, о чем они говорили с Иннес.

– Ничего особенного, – ответила Мэган. – Просто… вопрос, который меня волновал, оказался не таким важным. Все решится само собой.

Она без колебаний соврала – не выдала меня. Тогда я понял: она будет бороться за нас, за меня, как бы страшно ей ни было, как бы сложно все ни казалось. И признал свою ошибку: сравнение Мэган с Маргарет оказалось несправедливым, поспешным. Она – не Маргарет. Ее выбор, ее стойкость доказывают, что она совсем иная. Маргарет была сильной, стойкой внешне, но на поверку оказалась духовно слабой. Мэган же – трусиха, много чего боящаяся, – смогла проявить внутреннюю силу, о существовании которой и сама не догадывалась.

Я не пошел ни за ней, ни к Иннес. Настроение мое значительно поднялось. Но, несмотря на облегчение, я все еще не знал, как поступить. Я боялся показаться Мэган, чтобы мой облик снова не испугал ее, не спровоцировал дрожь в ее теле и панику в глазах, чтобы это не стало очередным шагом назад. Потому решил – выжду. Но долго ждать не пришлось.

К вечеру, когда солнце медленно сползало за горизонт, окрасив небо в золото, я уже был неподалеку от пляжа. Мой старый валун, помнивший боль, отчаяние и редкие вспышки счастья, звал меня. Там, среди скал и плеска волн, я хотел собраться с мыслями и найти слова, которые скажу ей, когда мы снова увидимся. Судьба давала мне шанс, и я должен был быть готов.

Размышляя об этом, я вдруг увидел Мэган. Она медленно вышла на пляж. Осмотрелась по сторонам – не с испугом, не с паникой, а с решимостью. Тогда я понял: пришла не случайно, она искала меня. Сердце будто сорвалось с цепи.

Как только тень от скал стала длиннее, я, выбрав момент, принял человеческий облик. Медленно, очень медленно двинулся навстречу Мэган с другого конца пляжа, словно давая ей шанс передумать, развернуться и бежать прочь, но она осталась.

Я терялся в догадках: что у нее на уме? хочет ли она просто помочь, испытывая чисто человеческую жалостью, а потом исчезнет из моей жизни навсегда? или же хочет остаться, несмотря на страх и на все, что уже не спрятать?

Я приближался. Каждый шаг отзывался в груди болью – я не знал, будет сейчас прощание или признание. Остановившись в метре от Мэган, я не произнес ни слова, не сделал ни одного лишнего жеста. Просто стоял, позволяя ей действовать – говорить, кричать, ударить меня, если нужно, за ту боль, что я принес в ее жизнь, за страх, за ложь, пусть и молчаливую, за тайну, раздавившую ее мир. Но она просто сделала несколько шагов вперед и обняла – так крепко, будто собирала меня из осколков. Будто боялась, что если отпустит – я снова исчезну.

Уткнувшись лицом в мою грудь, тихо, но с такой силой, что у меня перехватило горло, Мэган произнесла:

– Лорд Драммон, я люблю тебя.

С меня будто оковы упали. Не цепи проклятия, а те другие – невидимые, душевные. Оковы страха быть отвергнутым, оковы боли, оттого что прошлое может повториться. Это была радость, облегчение, почти спасение.

Мне не нужно было оправдываться. Не нужно было, вымаливая прощение, ходить кругами, как когда-то вокруг Маргарет, растапливая лед ее души пустыми признаниями. Передо мной стояла не Маргарет, не ее призрак, не ее реинкарнация. Передо мной стояла Мэган, которая понимала с полуслова и не искала подвоха, а приняла все без иллюзий, без условий. Да, она приняла меня таким, какой я есть – странник ночи, несущий ужас на своих крыльях, оборотень – полуворон-получеловек. Несмотря на весь кошмар, она увидела во мне не чудовище, не проклятого лорда, не легенду из мрачных сказок, а человека. Пусть обремененного страшной тайной, но человека.

Именно в тот момент я по-настоящему осознал: никого за все бесконечно долгие годы я не любил так, как Мэган, и никому не был так безмерно благодарен, как ей, – за то, что выбрала меня. И если бы тогда она посмотрела мне прямо в глаза и позвала с собой – я бы пошел куда угодно – в ад, в бездну, в огонь. Без вопросов, без раздумий и без страха. В тот миг я окончательно и бесповоротно открыл для нее сердце. Оно было перед ней как есть – грубое, изломанное, с инеем, нанесенным вечностью, – и принадлежало ей целиком.

Мы сели на наш валун и долго разговаривали, словно все, что было до этого, нужно было просто проговорить, принять – как лекарство: горькое, но целительное. Она смотрела на меня уже без ужаса и недоверия, но с печалью и тревогой. Попросила прощения за слова, что хлестнули по мне, как плеть, за то, что оттолкнула в миг боли. Сказала, что не знала, что делает, думала, что сходит с ума. После моего признания она не спала, не ела и будто перестала быть собой. Но потом любовь взяла верх – свет в ней оказался сильнее страха, а любовь – сильнее логики.

Мэган призналась, что ходила к Иннес, и пересказала разговор почти дословно – я помню наизусть каждое произнесенное в том доме слово. Утаила лишь одну деталь – вопрос о моей любви. И я не стал на этом заострять внимание. Она сидела рядом, излучая свет, – и этого мне было достаточно.

Опасаясь причинить ей боль, я осторожно попытался узнать, готова ли она отправиться 11 ноября к Кольцу Бродгара. Мэган не отвела глаз, не вздохнула обреченно.

– Я готова, но только при одном условии: ты будешь рядом и не оставишь меня ни на секунду, что бы ни случилось. Я боюсь… Но если это путь к твоему спасению – я сделаю это. – Голос ее звучал твердо, без дрожи.

Девочки, которую пугала тьма, больше не существовало – передо мной сидела женщина, сделавшая выбор.

– Само собой. Ты даже представить себе не можешь, как бы я хотел быть с тобой каждую секунду, – ответил я, накрыв ее ладонь своей.

Она кивнула, словно приняла решение, и добавила:

– Я с ужасом думаю об этой ночи… Но мы справимся. Мы обязаны. Я хочу, чтобы ты снова стал полноценным человеком, чтобы ты мог жить как все, без проклятий и мучений.

– Мы справимся, Мэган, обязательно. Прости, что втянул тебя во все это и подверг таким испытаниям. Если учесть все твои прежние страхи – ты героическая девушка, потому что, несмотря ни на что, осталась рядом.

Она сказала с грустной улыбкой:

– Знаешь, ожидание оказалось страшнее самого столкновения со страхом. Я ведь всегда боялась темноты, а теперь это мое любимое время суток, потому что только ночью я могу быть с тобой. Ночь подарила мне тебя.

Мэган замолчала, а потом, словно взвесив каждое слово, добавила:

– Еще позавчера весь мистицизм, связанный с тобой, повергал меня в ужас, а сейчас я снова понимаю: ты самый родной и любимый человек в моей жизни. Я уже не смогу жить по-другому. Лучше тьма и мистика с тобой, чем спокойная и мирная жизнь без тебя. И мне все равно, в кого ты превращаешься – в ворона или крокодила, я все равно тебя не оставлю, пока буду убеждена в твоей любви и верности.

Я не выдержал и рассмеялся:

– Спасибо, любимая, за крокодила. Честно, очень тронут, до глубины души.

Я смеялся искренне, долго – так, как, наверное, не смеялся никогда в своей жизни. Этот смех был своего рода освобождением. Он вырывался наружу, избавляя меня от тяжести, которую я носил в себе не только последние дни, но и все эти месяцы. А может, и целое столетие.

Мэган тоже, глядя на меня, засмеялась. Это был наш перевалочный пункт – мы миновали бездну, выбрались из тьмы. Не полностью, нет, но теперь в этой тьме появился луч света. Она была моим светом.

Между нами рухнули границы, созданные проклятием. Теперь не было необходимости лгать, прятаться, придумывать легенды и прикрытия. Мэган знала обо мне все – и сидела рядом, держала мою руку. В ее глазах снова был блеск восхищения и нежной любви – это и было счастье. Настоящее, простое и невероятное.

Мы говорили о будущем, о том, как нам жить дальше. Не строили радужных иллюзий – я прекрасно понимал, что все только начинается, испытание еще впереди, и тревога еще покажет себя. Но теперь нас было двое. Теперь я знал: есть человек, ради которого я должен пройти через все.

Конечно, не обошлось и без утаек. Я не признался в том, что до самого последнего момента не хотел ничего менять, потому что крылья были моей сутью, моей тихой, проклятой свободой. Я ценил бессмертие, дающее возможность ни к кому не привязываться. Однако я понимал, что даже если Мэган примет меня до конца, даже в образе ворона, я все равно однажды останусь в одиночестве, ведь она будет стареть, а я – нет. Она однажды исчезнет, а я снова останусь в темноте один на один с памятью. И я задал себе вопрос: а нужно ли мне такое бессмертие, дающее мне возможность жить вечно, а ей – нет? Выбор был прост: либо Мэган, либо крылья. Я выбрал ее.

Ничего не поделаешь, придется купить дельтаплан – буду, как безумный адреналинщик, бросаться с местных утесов, пугая чаек, и напоминать себе, каково это – чувствовать ветер. Не потому, что я обязан летать, а потому, что я – все еще я.

Мэган сообщила, что ей необходимо на неделю съездить в Лондон: нужно уладить кое-какие рабочие моменты, встретиться с персоналом, проверить, как в ресторане идут дела. Все было сказано спокойно, без напряжения, но я все равно уловил в ее голосе осторожную нотку, как будто она боялась, что я неправильно пойму. Я не возражал, однако, конечно, почувствовал легкий, неприятный укол, и он был вполне оправданным. Все же Лондон – это ее прошлое, другая жизнь, в которой меня не было. И возможно, она пытается свериться со своими ощущениями, взглянуть на все еще раз со стороны.

Затем Мэган неожиданно предложила отправиться с ней, сказала, что не будет возражать против присутствия ворона в ее квартире в дневное время суток. На секунду я растерялся. К такому я пока не был готов. При всей моей любви к Мэган мне было сложно представить себя запертым в квартире, да и в целом совместное проживание, как бы это сказать, немного пугало.

– В поезде я могу провезти тебя в дорожной сумке, – с лукавой улыбкой сказала она.

– Спасибо, что не в клетке для птиц! – Я рассмеялся. – Нет уж, подожду тебя здесь. А вместе мы поедем в Лондон, когда я смогу нормально путешествовать, как и все люди. Поездка пойдет тебе на пользу – ты отвлечешься немного от этого кошмара, в который попала.

Мэган кивнула, не обиделась – поняла. Умеет она не давить.

В ту ночь мы говорили как никогда долго. Без притворства, без недомолвок. Мэган задавала много вопросов. Она хотела знать, как я жил все эти годы – где, с кем, что чувствовал. Я отвечал честно, насколько позволяла совесть. О чем-то говорил открыто, о чем-то предпочел промолчать. О женщинах, например, о бесконечной череде лиц, голосов, запахов, в которых я тщетно искал забвения. Все это было до нее, до нас, и знать это ей ни к чему.

Я рассказал, что последние годы провел в башне Касл Рэйвон. Она удивилась: как это возможно? Как никто не заметил, не услышал, не догадался? Я улыбнулся и открыл историю создания своих покоев. Северная башня, по сути, стала моим убежищем и клеткой одновременно. Однако мне удавалось оставаться в тени даже при наличии целого клана Мак-Кензи под одной крышей. Конечно, это требовало не только осторожности, но и определенного таланта.

Мэган слушала с полуулыбкой и вдруг спросила:

– А когда ты наконец снова станешь человеком полностью, – она выделила это слово, как если бы от него зависела судьба мира, – ты захочешь вернуть себе замок?

Я снова рассмеялся:

– Представь себе лица Алариха и Дункана, когда я приду и заявлю, что я тот самый пропавший на век лорд Драммон.

Мэган хихикнула:

– Ну да, забавно будет.

– Не то слово, – ухмыльнулся я.

Остаток ночи мы провели в спальне Мэган. Перед самым рассветом я ушел – не хотел снова травмировать ее психику: мое превращение – зрелище не для слабонервных. Я никогда не смогу забыть тот ужас в ее глазах, когда она впервые увидела, как ворон превращается в человека. Нет, пусть лучше не видит.

Что будет дальше – не известно ни ей, ни мне. Что нас ждет у Кольца Бродгара? Один только Бог знает ответ. Но я не хочу об этом думать. Я хочу наслаждаться тем, что есть сейчас, не заглядывая в будущее. Надежды в один момент могут рухнуть как карточный дом. Я знаю, как это бывает, уже не раз проходил. Даже если нам не удастся снять проклятие – это не страшно, потому что гораздо важнее другое – она рядом со мной. Лучшая из всех женщин, когда-либо встречавшихся на моем долгом, мрачном пути. И она любит меня со всеми моими недостатками, древним проклятием в том числе.

Знаешь, дневник, думаю, Мэган – это лучшее, что случилось со мной за все 147 лет жизни.