Из дневника Дерека Драммона

22 сентября 2016 года (Касл Рэйвон)

Вчера произошло то, к чему я не был готов даже приблизительно, даже в теории. Сказать, что я поражен, – не сказать ничего. Закончив писать последние строки, я отправился вниз проверить, закончился ли ужин и собираются ли Мэган, Уоррен и Гленн возвращаться в Касл Мэл. Спустившись в гостиную, я обнаружил семейную четверку Мак-Кензи, уютно устроившуюся у камина. Смеялись, обсуждали какую-то бытовую ерунду. Все было мирно, спокойно, почти идиллично. Но одного человека не хватало – Мэган среди них не было.

Зная ее страсть к уединению и к книгам, я сделал логичный вывод: скорее всего, она ушла туда, где лампы горят теплым светом, пахнет пыльной кожей и старой бумагой, где можно на час или два спрятаться даже от самой себя. В образе ворона окольными путями, не привлекая ничьего внимания, я направился к библиотеке. Летел как разведчик на вражеской территории.

И вот – она. Мэган стояла на небольшой приставной лесенке, с серьезным, почти научным выражением лица вглядываясь в корешки книг на верхней полке. Она изучала названия, слегка наклоняя голову, и будто разговаривала с книгами без слов. Пальцами машинально крутила кольцо на руке – жест, который я давно уже распознал как признак задумчивости.

В ее спокойствии, в ее сосредоточенности было что-то завораживающее, но в один миг все оборвалось. Кольцо соскочило с пальца и покатилось по паркету, словно заговоренное, прямиком под дверь кладовой, где годами хранился старый хлам: коробки, рамки, забытые предметы прежних эпох. Мэган быстро спустилась с лестницы и начала искать кольцо. Оно исчезло, как бывает во время фокуса, словно провалилось в другое измерение. Она открыла дверь кладовой, щелкнула выключателем – слабый желтый свет разлил тени по полу. Никакого кольца, только пыль, вещи и сквозняк. Открытая форточка. Мэган поежилась – стало прохладно. Она подошла к окну и попыталась закрыть его, но не дотянулась. Тогда, с обычной для нее находчивостью, взяла одну из стоящих у стены картин – старую, потемневшую от времени – и аккуратно притворила ею форточку, как заслоном, – наивный, милый способ справиться с холодом. Мэган уже собиралась вернуть картину на прежнее место, но вдруг – как это бывает с любопытными натурами – решила рассмотреть остальные. Осторожно, с легкой улыбкой она начала перебирать холсты, словно листала альбом памяти, к которому у нее, по идее, не должно было быть никакого отношения.

Я затаил дыхание, не дышал, не двигался. Сердце замерло, время сжалось в тонкую, звенящую струну, потому что я вспомнил: больше века назад, перед тем как Мак-Кензи переселились в Касл Рэйвон, я снял со стены библиотеки свой портрет, написанный в период моей помолвки с Маргарет, и спрятал его здесь среди других. Спрятал, но не уничтожил. И теперь моя Мэган – наследница той самой, что однажды прокляла меня, девушка с глазами, в которых я нашел спасение, – была в двух секундах от страшной тайны, а я словно прирос к полу, не в силах ни остановить ее, ни исчезнуть, потому что знал: еще один холст – и правда сама выйдет из тени.

Через миг, один крошечный миг все покатилось под откос. Я видел, как пальцы Мэган, не дрогнув, вытащили портрет в половину ее роста из общей стопки, и она застыла – не веря, не дыша, глядя в лицо, которое знала слишком хорошо. Герой, изображенный на холсте, застывший в мазках краски и времени, практически ничем не отличался от меня сегодняшнего. Внизу имелась золотистая табличка, ставшая приговором: «Лорд Дерек Драммон. 1896 год».

Созерцать Мэган в этот момент было хуже любого допроса. Я был свидетелем того, как менялось ее лицо. Сначала появился легкий интерес: мол, о, что-то необычное. Затем, как тень облака, пробежало неверие, недоумение, и она слегка нахмурила брови. Потом пришло осознание и, наконец, ужас. Не просто испуг, а именно ужас. Молниеносное понимание, что все, что она знала, – возможно, неправда, или, точнее, не все, что она знала обо мне, было правдой, – заставило ее окаменеть. Она слишком хорошо помнила легенду о последнем лорде Драммоне, загадочно исчезнувшем в 1896 году и не оставившим после себя потомков. Умная девочка, сложить два и два ей не составило труда. Логика, память и интуиция сработали быстрее, чем я мог бы надеяться.

Глаза Мэган, наполненные паникой, не отрывались от портрета. Реальность – привычная, безопасная – дала трещину. От внутреннего потрясения силы покинули Мэган, и она опустилась на пол напротив полотна, как перед алтарем с того света вернувшегося прошлого, продолжая смотреть, словно пыталась убедиться, что это не злая шутка, не сон.

И она все поняла. Судьба, как всегда, решила сделать по-своему – жестоко, ни у кого ничего не спрашивая. Я знал – больше скрывать уже нечего, и в спешке обратился в человека, стараясь не попасть в поле зрения Мэган, чтобы не свести ее окончательно с ума. Затем осторожно, почти неслышно шагнул вперед и встал рядом с портретом напротив нее, как живое подтверждение невозможного. Она подняла на меня взгляд и встретилась со мной глазами.

В тот момент сердце мое сжалось в кулак – в стальной, ледяной кулак, который раздавливает изнутри. Ее глаза были не теми, к которым я привык за эти месяцы, они были чужими. Мэган уже не смотрела на меня с доверием, теплом, нежностью, восхищением, от которых хотелось жить, дышать, быть человеком. Она смотрела на меня как на нечто невозможное, как на кошмар, ставший явью. Во взгляде не было ни любви, ни радости от нашей встречи, только один-единственный леденящий страх душу – дикий, безграничный, будто перед ней был не я, а дьявол во плоти, монстр, который не должен существовать.

Лицо ее окаменело, в нем не осталось ни одной живой эмоции, кроме всепоглощающего ужаса, как будто мир, в котором она жила, рухнул одним махом. И я был причиной этого краха! Нет, я не строил иллюзий. Я понимал, что момент откровения будет непростым, что она испытает шок, будут вопросы, слезы. Но я не думал, что будет так. Не верил, что увижу этот взгляд, в котором читалось, что я – сама смерть, стоящая у ее изголовья.

Мэган не отрывала взгляда, словно пыталась найти в моем лице хоть что-то, что опровергло бы очевидное, хоть одну черту, деталь, которая скажет: «Нет, это невозможно». Но, увы, лицо на портрете и мое лицо перед ней – одно и то же, без поправок на возраст, на прошедшее время, на законы природы. Живое доказательство самой нелепой из всех историй.

– Ты исчезнувший лорд Драммон? – дрожащим, обессиленным голосом спросила Мэган. Ее губы дрожали так сильно, что как бы она ни старалась, ничего не могла с этим поделать. Единственным, что я мог из себя выдавить, было тихое «да». И в тот момент началась настоящая истерика. Не театральная, не демонстративная, а самая подлинная – вырывающаяся из глубин, когда реальность рушится ко всем чертям.

– Я… Я спала с привидением, с покойником… – прорыдала она, пряча лицо в ладонях. – И еще, ко всему прочему, влюбилась в него… Господи…

Да уж, покойником меня еще никто не обзывал. Возможно, я бы даже посмеялся, если бы не вся трагичность происходящего.

– Я не привидение, Мэган, и тем более не покойник, – тихо парировал в ответ. – Я из плоти и крови, очень даже живой.

Она отняла руки от лица, посмотрела полным паники взглядом, ища спасения или подтверждения худшему.

– Ты бессмертен? – прошептала она, дрожа всем телом.

Я устало выдохнул:

– Смертен. Это просто вопрос времени.

– Тогда как ты объяснишь все это, черт побери?! – взорвалась она. Голос сорвался на сдавленный крик, слезы хлынули с новой силой.

Я почувствовал, как земля уходит из-под ног. Она кричала, а я молчал, потому что ни одна заготовленная речь, ни одна метафора, ни одна осторожная правда – ничто не могло подготовить ее к этой реальности. Я, лорд Драммон, действительно уже давно почти не человек, но в тот момент я больше всего на свете хотел им быть. Хотел снова заслужить ее взгляд – не этот, полный ледяного ужаса, а прежний, когда в ее глазах искрилось солнце, была весна.

Неожиданно в самый неподходящий момент, как это всегда бывает, послышались шаги, голоса. Уоррен и Дункан приближались к библиотеке, оживленно о чем-то споря. Я не мог позволить, чтобы нас увидели. Не сейчас, не так, не с ее заплаканным лицом и моим портретом, лежащим у ее ног как улика на месте преступления. Ничего другого не оставалось – действовать нужно было быстро.

Я молниеносно поднял Мэган с пола. Она испуганно вскинула глаза, не успев ничего понять. Одним движением вытолкнул ее из кладовой обратно в библиотеку, аккуратно, но твердо закрыв за ней дверь. Она снова оказалась одна в светлой комнате в окружении книг, я же остался в темноте среди хлама старых вещей. Следующий миг – и я уже не человек. Бесшумно ломаются кости, появляются перья, сознание распадается и собирается заново – привычный трансформационный ад. Я снова стал одной из теней замка, замерев в углу за старым шкафом.

Шаги стихли – растворились в коридорной тишине, оставив за собой отголоски фраз, поглощаемых каменными стенами. Похоже, Уоррен с Дунканом свернули в кабинет – он как раз в этой части замка.

Для меня обратной дороги больше не было, но в моем состоянии для Мэган оставался один-единственный непроясненный момент. Раз уж правда вырвалась наружу – надо было дойти до самого конца.

Дверь в кладовую тихо скрипнула, и на пороге появилась Мэган. Она окинула взглядом комнату и, не обнаружив в ней меня, отшатнулась, будто получила пощечину. Вдруг в воздухе материализовался черный вихрь – мрак заполнил пространство, будто сама ночь решила поселиться между старыми полками. Мэган замерла. В центре вихря, в мерцающей черной пыли появился силуэт ворона. Он закружил в воздухе, изогнулся в дугу, завис на мгновение – и начал меняться. Крылья затрепетали, очертания стали укрупняться, преобразовываться – и вдруг все затихло. Перед ней стоял прежний я. Настоящий. Человек. Однако в глазах Мэган в тот момент я был уже кем-то другим – совсем другим. То, что я увидел в ее взгляде, уже не было просто ужасом или жгучей, животной, бесконтрольной паникой. Это было нечто, находящееся за гранью страха, – это было безумие. На одну секунду я всерьез подумал: все, она сломалась, ее разум, не выдержав столкновения с невозможным, разбился и рассыпался, как хрустальный бокал, запущенный в стену. И в этом повинен я.

Я начал проклинать себя за глупость, за поспешность и за то, что не подготовил ее, не рассказал хотя бы что-то, прежде чем устроить это представление в духе шоу инквизиции, которое можно заказать на Хеллоуин. Но было уже поздно. Шаг назад невозможен.

Мэган, увидев все это, прижалась к стене и стала медленно сползать вниз. Казалось, стена – единственное, что еще удерживало ее от падения в пропасть. Я сделал шаг вперед – осторожно, как к раненому зверю. Хотел поднять ее с пола, приобнять, дать опору, но она выставила руки перед собой в запретном жесте.

– Не приближайся ко мне! – выкрикнула с такой надрывной болью, будто в этих словах была последняя нить, удерживающая ее от полного срыва. – Нет, не подходи! Не трогай меня!

Она была словно марионетка с перерезанными нитями: руки дрожали, попыталась подняться, но ноги не слушались – тело сейчас не принадлежало ей.

– Мэган, пожалуйста… – прошептал я, не узнавая собственный голос, – он звучал как чужой, сломанный, и мольбы в нем было не меньше, чем в Мэган – страха.

– Ты… демон… – прохрипела она, смотря на меня как на наваждение. – Ты… Ты… – По ее лицу тихо, беззвучно текли слезы, как капли дождя по стеклу.

Я отпрянул, от ее слов меня будто обдало кипятком. «Ты демон…» – эхом звучало в голове. И это после всего, что я пережил, после долгих лет молчания и изгнания, после того, как я снова поверил в возможность счастья, в тепло, в то, что кто-то может увидеть во мне настоящего человека…

Возможно, она и есть та, из-за которой все когда-то началось, и сейчас она опять смотрит на меня как на чудовище. Я ведь на сто процентов не знаю, что правда, у меня нет доказательств, что она не Маргарет. Но, несмотря на обиду, несмотря на боль в груди, я остался. Я сделал усилие, чтобы не исчезнуть в ночи, и начал говорить. И как бы трудно это ни было, все же требовалось объясниться.

– Я не демон, Мэган. Не мертвец и уж точно не призрак… – голос мой сорвался, я был полон гнева и отчаяния. – То, что ты увидела, действительно невозможно объяснить с помощью обычной логики. Но, черт побери, всему есть причина. На меня наложено проклятие. И я, конечно, не желал для себя такой участи. Меня никто не спрашивал, хочу я этого или нет.

Я начал терять самообладание – злился на нее, на себя, на судьбу, на высшие силы, которые придумали этот фарс длиною в вечность.

– Это древнее колдовство. Темная магия, которую использовали больше века назад. Я закован, и мои кандалы – время. От рассвета до заката я – ворон. И только когда солнце уходит за горизонт, я снова становлюсь собой. Вот почему я приходил к тебе только по вечерам и исчезал до рассвета.

Я замолчал, на мгновение прикрыл глаза, чтобы не сорваться окончательно. Когда снова посмотрел на нее, она все так же сидела, вжимаясь в стену, будто между нами пролегла пропасть.

– И в образе ворона я тоже чувствую, думаю, люблю. Все это время, даже когда ты не догадывалась, я оберегал тебя. Следил за каждым твоим шагом – не как тень, а как защитник. Особенно после того покушения, в первый день твоего приезда. Я был рядом.

Я сглотнул, и голос мой стал тише, спокойнее. Честнее.

– Не знаю, можно ли снять это проклятие, не знаю, будет ли когда-нибудь обычная жизнь, в которой я могу просто держать тебя за руку в дневное время суток, но я верю, что надежда есть.

Я подошел еще на шаг ближе, не касаясь ее, просто чтобы она слышала меня и видела.

– Я люблю тебя, Мэган. По-настоящему, не из страха одиночества, а так, как любят один раз за сто лет.

Я сделал вдох и выдал самое трудное:

– Я был тем самым Дэниелом, который помог твоей матери сбежать. Я знал, что ты – часть этой истории. Я знал это с самого начала, но до конца не хотел верить.

Она все еще молчала. И молчание это, полное ужаса, вопросов и невозможности осознать, било по мне сильнее любых слов.

– Откуда ты это узнал? – Ее голос был тихий, почти шепот, но в нем уже не было истерики.

Страх все еще наполнял ее, но в глазах появилась осознанность. Она понимала, что это не галлюцинация и все происходит на самом деле.

– От Иннес Уоллес, – ответил я спокойно. – Это та самая старушка с охапкой вереска, которую ты однажды встретила на холме. Она не просто странная, она – настоящая провидица. Иннес знала, что ты войдешь в мою жизнь и что твоя роль в этой истории – ключевая.

На секунду повисла тишина. Мэган отвернулась, будто переваривая услышанное, потом все тем же бескровным, уставшим голосом спросила:

– Как это случилось с тобой? Кто наложил это заклятие?

Я почувствовал, как губы сами собой дрогнули в горькой улыбке. Говорить правду – значило вонзить еще один гвоздь в наши отношения. Лгать – значило снова запутывать. Но я выбрал третий путь – обойти суть.

– Это был несчастный случай, – произнес я тихо. – И, поверь, детали сейчас не главное. Все, что действительно имеет значение, – это то, можно ли снять проклятие и как.

Она медленно повернула ко мне голову. Взгляд уже не метался – в нем был только вопрос:

– И как?..

– Я надеюсь, ты сможешь мне помочь, – выдохнул я. – Но сам пока не знаю, как именно. Где-то в этой цепи событий есть шанс, окно возможностей, ключ. Мы должны его найти, и тогда, возможно, все изменится.

Я сделал паузу. Говорил мягко, с той внутренней ясностью, которая приходит, только когда нечего больше терять.

– Тогда я смогу вернуться к нормальной жизни и быть рядом с тобой – без маски и без сумерек. Просто быть.

Мэган не ответила. Она смотрела на меня – долго, пристально, почти исподлобья. И в этой тишине особенно ясно ощущалась пропасть между «поверить» и «отвергнуть».

Я сделал еще один шаг – осторожный, медленный, просто чтобы быть ближе, чтобы, может быть, она снова увидела во мне не монстра, а любимого человека. Но Мэган тут же снова выставила руки вперед, будто отгораживаясь от огня. В голосе – колючее отчуждение:

– Не подходи. Пожалуйста… Я хочу домой. Я не хочу тебя видеть.

Эти слова вонзились в меня как кинжал. И внутри мгновенно рвануло – я испытал боль, смешанную с негодованием, слепую обиду и злость, которая вспыхивает, когда тебя судят, не дослушав. Я стоял безмолвно, сжимая кулаки от бессилия. Теперь в ее глазах я был чудовищем, нечистью, кошмаром, нелюбимым человеком. Не тем, кто ночами держал ее в объятиях, кто защищал, кто любил. А ведь я – все еще я, с тем же телом и с той же любовью. Только теперь она видела не меня, а тень, ужас, тайну, которую не готова была принять. Это было несправедливо, почти физически больно.

Я стоял перед Мэган и чувствовал, как внутри что-то ломается. Тихо, беззвучно, как лопается тонкое стекло под пальцами. Я понимал, что правда была шокирующей и переварить такое сразу невозможно. Я не ждал сочувствия и признаний в ответ. Но, черт побери, я надеялся хотя бы на каплю понимания или попытку его найти. Верил, что в ней осталась та Мэган, которая смеялась со мной, касалась моего лица, смотрела с доверием. Но вдруг ее не стало. Передо мной была другая женщина, у которой вместо диалога – суд, вместо понимания – приговор без права обжалования, даже без единого шанса.

Да, для Мэган эта правда страшна. А для меня страшнее всего было то, что я до конца не уверен, что все это не круг повторений и что Мэган – не Маргарет. Я до последнего надеялся, с отчаянной наивностью человека, который уже давно должен был разучиться надеяться, верил, что Мэган – не Маргарет, что она – другая, настоящая, живая. Но в тот момент Мэган просто убила меня – ее слова, словно острое лезвие, слишком глубоко вошли в мою душу. И в дальнейшем поведении прослеживалась горькая, безжалостная параллель. Более ста лет назад Маргарет не проявила ни капли сочувствия, не выказала понимания или желания остаться и услышать правду. Она просто сбежала, оставив меня, попросту предала. Сломала все, что еще можно было сохранить. И вот теперь Мэган, с трудом поднявшись, с дрожью в коленях ушла прочь – от меня, от истины, от всего, что между нами было. Другая эпоха, но сцена та же. Ни попытки разобраться, ни руки, протянутой в темноте, лишь паника и бегство – в этом их схожесть.

Вот она, критическая точка без возврата, к которой я шел. Боялся этого, всячески избегал, но, видимо, все равно должен был дойти, потому что именно в тот момент все встало на свои места. Мэган и есть Маргарет во плоти в этой жизни. Ирония? Нет. Судьба, точнее – ее последняя злая шутка. Я опять остался лицом к лицу с проклятием. Черт бы побрал это чувство горького одиночества, старое, как сама моя сущность! Думал, оно давно умерло во мне, окаменело под слоями десятилетий, под слюдой равнодушия, но нет, оно вернулось, расцвело на пепле страданий и, как прежде, впилось когтями под ребра.

Проклятая, безжалостная любовь! Раз за разом она вытаскивает наружу самое слабое, самое нежеланное, самое человеческое. Я ненавижу любовь, ненавижу слабость и эту боль, которая выворачивает душу наизнанку. Вот она – цена правды, цена чувств и моего выбора. Я снова полетел, как мотылек на свет, – жадно, с надеждой. Только свет снова оказался адским пламенем, которое ласково манит, а потом сжигает дотла. Моя душа в очередной раз сгорела. Сто двадцать лет проклятия ничему меня не научили. Я считал себя мудрым, осторожным, расчетливым, а на поверку оказался все тем же глупцом, каким был в 1896 году. Только теперь у этого глупца есть крылья и тысяча причин ненавидеть себя.