Из дневника Дерека Драммона

2 октября 2016 года (Касл Рэйвон)

Мэган уехала в Лондон несколько дней назад. В ее отсутствие я делаю то, что умею лучше всего, – наблюдаю за всеми членами семейства Мак-Кензи. Несмотря на мою предвзятость к ним после нападения, их теплое отношение к Мэган не вызывает сомнений. За вечерами у камина, за семейными ужинами и бесконечными диалогами – за всем этим просматривается искренняя привязанность, настоящая забота. Уоррен и Гленн вспоминают о ней каждый вечер – с улыбкой, нежностью, иногда с легкой грустью.

Гленн скучает даже больше, чем сама ожидала. По ее фразам, иногда вскользь оброненным, понятно, что она ведет внутренние монологи с человеком, чье присутствие продолжает незримо ощущать. Мэган явно заняла в ее сердце большее место, чем могла предположить.

Аларих с Дунканом, обычно державшиеся чуть в стороне, стали часто упоминать ее имя. Особенно Дункан в своем ироничном ключе – с подначками и поддразниваниями. И если бы он не был ей кузеном, я бы, пожалуй, начал ревновать, замечая легкость, с которой они общались, и беззаботное доверие, которым моментально прониклась к Дункану Мэган, мне же пришлось зарабатывать ее расположение месяцами. К тому же ее глаза светились от его вечных шуток.

С тех пор как Мэган уехала, Дункан не дает о себе забыть – шлет ей сообщения в WhatsApp, приколы, глупости, мемы. Не знаю, о чем он ей пишет, но, судя по тому, как хохочет, читая ее ответы, диалог у них идет веселый. Иногда он смеется так заразительно, что хочется дать ему пинка. Уоррен, не выдерживая очередного приступа веселья, ворчит, чтобы Дункан оставил бедную Мэган в покое хотя бы на день.

И знаешь, дневник, я вдруг стал завидовать – не Дункану как таковому, а обычным человеческим возможностям – просто взять и написать, позвонить, услышать голос. У меня нет такой роскоши. Дункан может смеяться и переписываться в любое время суток – у него есть дневная свобода и телефон. Теперь телефон – элементарная вещь, почти у каждого в кармане, а у меня – нет. Не потому, что я не умею пользоваться этой игрушкой. Напротив, смартфон – это мини-компьютер, и в технике я разбираюсь ничуть не хуже других, может, даже лучше. Просто мне не с кем было разговаривать, звонить было некому, писать – некуда. С тех пор как Мэган вошла в мою жизнь, все изменилось. Сначала мы проводили вечера и ночи вместе, и в телефоне не было необходимости, а в дневное время ворон, как ты понимаешь, не может разговаривать или отправлять свои селфи в WhatsApp. Когда она уехала, я по-настоящему ощутил, что такое человеческая свобода – простая, до боли обыденная – и как невыносима ее нехватка. Я вдруг осознал всю глупость собственной беспечности и пожалел, что не позаботился о связи с Мэган раньше. Необходимо обзавестись айфоном при первой же возможности. Но мои документы столь древние, что по ним мне сейчас примерно лет семьдесят или восемьдесят, не меньше. Не помню даже, в каком году я последний раз занимался их обновлением. Прежде все решалось просто и незамысловато, без излишних усилий и ненужных проволочек. Теперь же, в эпоху цифровых идентификаций и бесконечных бюрократических лабиринтов нового тысячелетия, найти нужного человека для изготовления новых документов – почти героический поступок, достойный отдельной главы в эпосе. Поэтому мне ничего не остается, кроме как смиренно ждать возвращения Мэган с плакатом: «Помоги лорду с сим-картой».

Сейчас, когда она знает обо мне все, необходимо организовать встречу с нотариусом и оформить на нее генеральную доверенность. Это упростит все мои взаимодействия с банками и иными учреждениями, которые упорно игнорируют тот факт, что ночь – единственное мое рабочее время. Если уж я доверил ей свою тайну, свою жизнь, то почему бы не доверить еще и счета?

Да, я отвлекся от темы – ее отношений с Дунканом. Я рад за нее, правда. Но, как бы я ни уверял себя в зрелости, где-то в глубине все равно просыпается ревность. Каждый раз, когда он заставляет ее смеяться, я понимаю, что это эгоистично, тем не менее мне хочется быть единственным мужчиной, вызывающим в ней столь бурные, бесконтрольные эмоции. А тут приходится делиться этой привилегией с другим. И это, дневник, как ты понимаешь, не очень приятно. Я не привык делиться.

Аларих же – отдельная песня. Старый добрый дед, который искренне счастлив, когда семья в сборе. Мэган он принял как родную, будто нашел давно потерянную деталь семейного пазла. Его любимая фраза: «Один за всех, и все за одного» – звучит с такой частотой, что, кажется, он считает себя мушкетером. Возможно, так и есть на самом деле, только последний мушкетер – с шотландским акцентом и виски вместо шпаги.

Наверное, именно в этом и заключается истина – Мэган нужна была семья, которая принимала бы ее не по обязанности, а по любви. И Мак-Кензи стали для нее семьей настоящей, не вымышленной.

Надеюсь, Мэган не задержится в Лондоне дольше, чем планировала, вследствие какой-нибудь банальной, но всегда растущей цепочки обстоятельств: срочные бумаги, неотложные встречи… Хотелось бы верить, что через несколько дней она уже вернется.

Я не перестаю удивляться, как сильно изменилась моя жизнь за последние месяцы и как быстро я свыкся с этим, – теперь, когда наступает вечер и комната тиха, одиночество воспринимается уже как сбой системы. Мне ближе стала спальня Мэган в Касл Мэл, чем моя собственная в Касл Рэйвон – та, в которой я провел тысячи ночей, считая шаги теней по стенам.

Холодный и расчетливый лорд Драммон, завидный холостяк, профессиональный беглец от любой формы человеческой привязанности, проснувшись однажды, обнаружил, что более не один. Вернее – что уже не хочет быть один. И самое поразительное в этом даже не то, что я оказался пленником любви, а то, что это была моя собственная инициатива, мой выбор – как если бы я сам вполне добровольно взял билет на представление, в котором мне пришлось сыграть роль главного героя.