Из дневника Дерека Драммона

17 сентября 2016 года (Касл Рэйвон)

Ну вот и настал наконец тот вечер, который, как я знал, однажды обязательно придет. Вечер предъявленных претензий, торжественное открытие сезона разборок.

С момента приезда Мэган прошло уже три месяца. Почти три месяца ночей, разговоров, страсти, пауз, вранья и недосказанностей. И вот лед тронулся, вернее, дал трещину. Случилось это несколько дней назад. Как обычно, я направился к ней вечером – по расписанию нашего безмолвного соглашения, но в спальне было темно – ни свечи, ни лампы, ни малейшего признака того, что она меня ждет. Я, разумеется, не ушел. Любопытство – мой главный порок после бессмертия. Решил выяснить, где она и чем занята. Ну мало ли…

И то, что я увидел, мягко говоря, не порадовало. Мэган сидела в гостиной – на диване у камина, рядом с Крейгом. Да, именно с ним, опять. Двое, вечер, разговор, поза, расстояние между ними – слишком близкое, чтобы списать на вежливость. Она сидела, чуть склонив голову, с той самой полуулыбкой, которую обычно оставляла для меня. Иногда отводила взгляд, будто смущаясь. Он говорил вроде бы серьезно, судя по выражению лица – исповедовался, или признавался, или объяснялся. Я не слышал слов, но читал по губам, наблюдал за мимикой. Он был сосредоточен, она – мягко внимательна, как если бы его слова были для нее важны.

Внутри у меня, разумеется, все сжалось. Неприятно наблюдать, как твоя женщина слушает другого мужчину с таким выражением лица. Он не сводил с нее глаз, явно стремясь к зрительному контакту, тому самому магическому взгляду, с которого у романтиков обычно начинаются великие глупости. И вот возникла пауза – напряженная, с натянутым тишиной воздухом. И он поцеловал ее… Представляешь, дневник, ОН ЕЕ ПОЦЕЛОВАЛ! Я в тот момент едва не сорвался, серьезно. Было ощущение, что если сейчас не возьму себя в руки, то ударю его не крылом, как в прошлый раз, а кулаком. И возможно, не один раз. Сдержался, хотя ладонь уже сжалась.

Надо отдать должное Мэган – она отреагировала молниеносно: резким движением откинула голову назад, избегая его прикосновения, будто летящего в нее бокала, что-то быстро сказала – я не слышал слов, но видел, как вспыхнули ее щеки и как она опустила глаза. Неловкость повисла между ними плотным облаком. Он – разочарован. Она – смущена. Вечер, мягко говоря, не задался. К счастью, именно в этот момент в гостиную вошли Уоррен и Гленн – прекрасная интерлюдия! Мэган с Крейгом моментально вскочили с дивана, будто их застали за чем-то совсем неприличным, и затем вчетвером они отправились в столовую на ужин.

Честно скажу, дневник, сам не знаю, как сдержался. До сих пор не понимаю, какой именно рычаг внутри меня заблокировал руку с зудящим кулаком. Этот зуд, кстати, не прошел – он все еще сидит во мне, как нереализованный удар. А тогда я буквально задохнулся от ярости – настоящей, чистой, беспомощной. Не той, что можно выставить напоказ и отыграть с пафосом, а той, которая душит изнутри, как петля на шее. Я направился в спальню Мэган, как в осажденную крепость. Сел в кресло в темноте, как ночной сторож собственных иллюзий. И ждал, пытаясь успокоиться. Напрасно.

Вот тогда-то я впервые в жизни по-настоящему прочувствовал, что такое ревность. Не литературная, не философская, а инстинктивная, с примесью бессилия. Глупое, гадкое чувство, от которого хочется вымыться. Я, Драммон, не завидовавший даже Богу, вдруг завидую Крейгу. Крейгу, черт бы его побрал! Потому что у него есть то, чего нет у меня, – возможность быть рядом с Мэган днем, просто войти в замок, взять ее за руку, поцеловать в лоб, не опасаясь рассвета. А у меня – только ночь. Только ее хрупкий, зыбкий покров, только вороний час, в который я могу появляться и исчезать, как призрак. И это невыносимо!

Впервые за долгое время я подумал о своих крыльях не как о символе свободы, а как об ограничении. И эти оковы кованы не в аду, а в небесах – звучит парадоксально, но точно. Я не могу пригласить ее куда-то днем, не могу отправиться с ней в поездку, купить ей кофе в придорожной лавке, держать за руку на залитой солнцем улице. Вся моя любовь – ночная. И теперь, когда я наконец осознал, что влюблен, этого стало катастрофически недостаточно. Я хочу проводить с Мэган не только ночи, но и дни! Хочу устраивать прогулки, завтраки и всякое такое, в общем, все, что могут нормальные люди, без делений на «можно» и «нельзя» в зависимости от времени суток.

Вот так сидел я в ее кресле в темноте, пытаясь справиться с тем, что кипело во мне, как в чайнике на огне, как вдруг она вошла. Распахнула дверь, включила свет – и буквально подпрыгнула от неожиданности.

– Господи, Дерек! – воскликнула Мэган, прижимая руку к сердцу. – Ты напугал меня до смерти. Не ожидала тебя так рано увидеть.

Я, разумеется, не удержался от сарказма. Что за глупость – промолчать, когда яд стекает по губам.

– А кого ты ожидала тут увидеть? – спросил я, глядя ей прямо в глаза. – Крейга?

Она, похоже, опешила от такого захода, но быстро собралась:

– Ты видел его? Он сегодня ужинал у нас.

– Да, видел. Он только что вышел. Мы прошли в паре метров друг от друга. С какой целью он приезжал?

– Ты же знаешь, он друг Уоррена, – ответила она немного натянуто. – Просто зашел на дружеский ужин.

– Ага, дружеский ужин. – Я кивнул, будто делал пометку в блокноте. – Думаю, он тобой весьма заинтересован.

– Почему ты так решил?

– Не знаю. Мужская интуиция.

Мэган, видя, мое плохое настроение, поспешила сменить тему – сработал ее врожденный инстинкт примирителя.

– Мне звонила мама, – сказала она как бы между прочим. – Она купила билеты в Лондон. Они с Тедом прилетают через несколько дней.

Честно сказать, в тот момент у меня сердце остановилось на какое-то время – все, вот он, час икс, финал нашей трагикомедии.

Но Мэган продолжила:

– Мы договорились встретиться в Эдинбурге. Я проведу с ними несколько дней.

Я кивнул, постаравшись сохранить лицо. Какое именно – не знаю. Наверное, у меня было лицо человека, который уже знает, что для него выкопана могила, но изображает легкий интерес, параллельно пытаясь справиться с ревностью. Я аккуратно, будто ступая по тонкому льду, спросил:

– А потом?

Потому что боялся, что «потом» – это Лондон. И точка. Без возврата, без шанса, без меня.

Она ответила спокойно, почти буднично:

– Я вернусь в Касл Мэл.

Но вот беда: глаза ее сказали совсем другое. На мгновение лицо стало стеклянным. На меня резко накатила грусть, как это бывает осенью под низким свинцовым небом. И я понял – момент близится. Не апокалипсиса, конечно, но той самой неизбежной «беседы», от которой у мужчин начинает зудеть где-то в районе ключиц. Я, разумеется, поступил как классический трус – попытался перевести разговор в безопасную зону.

– Как в целом прошел твой день? Чем была занята?

Ах, Дерек, Дерек… Ну неужели ты не знал, что именно этот вопрос – красная кнопка, которую нельзя нажимать? Но я нажал. И, как и следовало ожидать, ее терпению пришел конец.

– Все тем же, чем и всегда. Работа, Гленн, чтение. Я, честно говоря, с ума уже схожу от такого образа жизни. В Англии моя жизнь всегда была насыщенной и динамичной, мне ее не хватает. Я не знаю, куда себя деть. И сколько это будет продолжаться? Точнее, сколько еще я так смогу?

Она говорила спокойно, но в ее голосе звенело напряжение, которое копилось неделями и теперь наконец прорвалось – без истерик и обвинений. Она не хотела мне это высказывать, но, похоже, ей нужно было обозначить границы, свои лимиты в этом бесконечном «ждать, когда он сам все решит». Я медленно прикрыл глаза, с усилием вдохнул и сказал:

– Мэган, я все понимаю, правда. Я знаю, что ты ждешь от меня чего-то… определенного, конкретного. Ты хочешь видеть нас не только в сумерках, и я тоже этого хочу, но я пока не могу – в силу определенных обстоятельств.

Как же мне хотелось в тот момент просто сказать всю правду, но вместо этого – снова полуправда, снова игра в «может быть, потом».

– Дерек… – в ее голосе не было ни упрека, ни обиды, только усталость. – Ты сказал, что любишь меня. Но мы никуда не выходим, нигде не бываем вместе, потому что ночью все закрыто. Ты мне никогда не звонишь, у тебя вообще не бывает выходных. Мы вместе три месяца, а ничего не меняется. Нет развития, нет движения вперед. Все это странно… – Она на секунду опустила глаза, будто собираясь с духом. – Меня одолевают сомнения. Внутри поселилось какое-то тревожное предчувствие. Пойми, я не могу остаться здесь навсегда. Рано или поздно мне придется вернуться домой, в Лондон. И я должна знать: что тогда будет с нами?

В общем, она приперла меня к стенке – спокойно, без истерик, просто изложила факты. Рассказала все как есть, с холодной ясностью человека, который устал ждать и решил наконец расставить все по полкам. И надо отдать ей должное – выдержала паузу. Ни шантажа, ни угроз, ни слез. Только голос – натянутый, как канат перед обрывом, и глаза – полные усталости, настоящей, женской.

Я готовил себя к этому разговору не одну неделю, прокручивал варианты. Но, как оказалось, одной теории мало, когда перед тобой стоит реальный человек, которого ты боишься потерять, – все придуманное превращается в бесполезный хлам. Я не знал, что ответить. Не мог отпустить ее, но и не мог ничего пообещать – ни сроков, ни планов, ни объяснений, в которые сам бы поверил. Единственное, что мне оставалось, – попытаться выиграть немного времени.

– Прости, что причиняю тебе этот дискомфорт. Я понимаю твое состояние. У тебя есть все основания злиться, но я хочу знать, любишь ли ты меня, несмотря на все это?

И вот тут она, не колеблясь ни секунды, глядя мне в глаза, произнесла:

– Конечно люблю. Но разве это что-то изменит?

Я опустил взгляд и только спустя пару секунд выдавил через силу:

– Ты ни разу мне этого не говорила.

Несколько дней назад, когда мы занимались любовью, я признался ей в своих чувствах. Она лишь улыбнулась и поцеловала меня, ничего не сказала. Но сейчас сказала, и от этого, как ни странно, стало и легче, и тяжелее одновременно.

Мэган вздохнула. Ее взгляд скользнул в сторону, будто там, на стене, было то, чего она боялась.

– Мне страшно, Дерек. Я боюсь неизвестности и того, что ты можешь причинить мне боль.

Я медленно подошел, остановился в шаге – боялся, что дальнейшее движение разрушит хрупкое равновесие.

– Я меньше всего на свете хочу причинить тебе боль, Мэган. Я люблю тебя. Дай мне немного времени – месяц или два, не больше. Я обещаю, что все изменится. Ты получишь ответы. Все. Но сейчас мне нужно, чтобы ты поверила мне. И доверилась.

Она молчала. Лицо оставалось неподвижным, но в глазах отражалась целая буря чувств – столько горечи, разочарования, усталости и любви, что я, человек, знавший, как разрываются сердца, почувствовал – вот сейчас это может произойти. Мэган сделала шаг назад, но все же едва заметно кивнула.

– Хорошо, – прошептала. – Я верю тебе.

И в этот момент я понял – это последний аванс, последняя отсрочка перед крахом.

Вчера она уехала в Эдинбург встретиться с Арлайн и Тедом. Для меня эта короткая поездка стала передышкой. Теперь у меня есть время – несколько дней тишины без ее взгляда, без вопросов, которые звучат даже в молчании, – чтобы придумать, как мне, черт побери, в течение ближайших двух месяцев пройти главный квест столетия: раскрыть ей правду и при этом не довести ее ни до психушки, ни до финала романа, где героиня, крича: «Он – демон!» – бросается со скалы в море.

Как набраться мужества? Как подобрать слова, которые не прозвучат бредом на фоне романтической зависимости?

«Привет, любимая! С возвращением! Я тут подумал, пока ты была в поездке, что нечего ждать два месяца. Ты хотела знать мой недостаток? Вот он – я лорд с черными крыльями и семейным проклятием. Мне очень жаль, но ты – часть всей этой древней головоломки».

Нет, так нельзя. Нужно как-то иначе – мягче, умнее. С поэтическим налетом, может быть. Или наоборот – жестко и прямо, как делают те, у кого нет времени на сантименты. Пока не знаю… Ясно одно: эти два месяца – все, что у меня осталось. И если я не справлюсь – потеряю ее навсегда. А на этот раз, дневник, у меня нет желания терять.