Из дневника Дерека Драммона

20 августа 2016 года (Касл Рэйвон)

Ну что ж, дневник, пожалуй, начнем с хороших новостей. Ах да, их нет. Зато есть катастрофа. Одна из тех, что зреют медленно, с ленивой обреченностью, как трещина в стене замка – сначала почти незаметная, а потом вдруг с хрустом по всей кладке.

Я, разумеется, знал, что все это хорошим не кончится. Прекрасно знал и все равно полез на эту мину замедленного действия, гордо полагая, что подо мной, ветераном эмоциональных сражений, она не сдетонирует. Весьма опрометчиво с моей стороны. Прошло два месяца с тех пор, как я и Мэган стали – как бы это назвать – героями трагикомедии «Безумец и ведьма». Как и полагается герою-любовнику, я решил, что держу все под контролем. Конечно, как же иначе! Я же – Драммон. У меня контроль встроен в натуру, так сказать, в хребет – правда, он давно треснул, но мы об этом никому не скажем.

Мэган по-прежнему в Касл Мэл. Я тоже. В ее спальне каждую ночь, без исключений. Отчего же у меня появилась горечь? Оттого, что я сам не заметил, в какой момент в нее влюбился. Ну не в горечь, конечно. Я имею в виду – в Мэган. Да, именно так. Не «увлекся», не «привязался», не «нашел в ней что-то человеческое» – я влюбился в еще одну Мак-Кензи и поздравляю себя с финальной стадией морального разложения. Это тебе не проклятие, не одиночество в башне, это нечто похуже. Это когда ты перестаешь контролировать то, что должен был задушить еще в зародыше. И теперь, увы, я не просто влип – я тону.

Ирония судьбы? Безусловно! Я, похоронивший в себе даже способность сочувствовать, вдруг начал считать часы до заката, потому что после него – встреча с Мэган. И мне будто снова двадцать, и я снова не высплюсь, и чувствую, что все это кончится плохо, очень плохо. Но пока еще не кончилось.

Я вижу – она тоже считает минуты до встречи, но с нетерпеливой усталостью. Ей здесь уже смертельно скучно. Эти холмы, поля, горы… Север Шотландии она исколесила вдоль и поперек. Теперь он, вероятно, запечатлен с точностью до сантиметра в ее голове. Касл Мэл превратился из готического замка, в место затянувшегося карантина. Она уже, кажется, прочитала всю библиотеку – я не преувеличиваю, а там тысячи книг – от викторианских трактатов до забытых поэтических сборников, написанных при свете масляных ламп. И все это – лишь бы скоротать часы до нашей встречи.

Когда меня нет рядом, Мэган либо работает, либо читает – с выражением лица человека, попавшего в клетку с позолоченными решетками и видом на Северное море. А недавно я заметил странную вещь. Раньше не обращал внимания, а теперь… Может быть, она просто устала держать все в себе, может, внутри у нее все кипит, и ей необходимо выговориться, выплеснуть эмоции, разложить все по полочкам. Так вот, оказывается, у нее тоже есть дневник. Да-да, не только я тут, понимаешь ли, изливаю душу в буквенные конструкции. В глубинах Касл Мэл теперь есть еще одна исповедальня – тихая, женская. Я бы назвал ее произведение «Дневник Мэган Мак-Кензи, наследницы проклятой любви». Звучит, правда? Но больше похоже на завязку для очередной трагедии.

Мэган все так же радостно встречает меня – ни единого упрека, ни одного взгляда, в котором можно было бы прочесть недовольство, хотя я прекрасно понимаю – оно уже созрело, забродило и, скорее всего, тихо изливается на страницы ее дневника, судя по тому, как часто она стала делать заметки. Разумеется, я не читал ее дневник. И не собираюсь. Мне, знаешь ли, не нужно читать, чтобы чувствовать вину. У меня для этого есть встроенный барометр.

Вопросов о будущем нет – ни одного. Она просто принимает мое вечернее появление, как принимает туман с моря. Он приходит и уходит сам по себе – без расписания, без гарантий. Я же исчезаю по расписанию – до рассвета, когда она еще спит, ссылаясь на работу, на важную миссию. Да, снова. Даже сам начинаю верить в этот миф.

Мы почти никуда не ходим вместе, ну разве что к морю. К моему валуну – свидетелю всех моих внутренних катастроф. Иногда – в тот самый ресторан-паб, где меню уже выучено наизусть, официанты здороваются по имени, а за соседними столиками начинают шептаться: «Опять эти двое». Но больше – некуда, не звать же ее к себе в башню.

Она ждет – не капризно, не требовательно, а с той тихой уверенностью, которая пугает больше, чем ультиматум. Ждет, что я что-то скажу, предложу, возьму на себя ответственность за наше будущее, как положено настоящему мужчине. И я вижу, как ее терпение трещит по швам – пока почти неслышно, как весенний лед под ногами – сначала легкий хруст, а потом… провал. Но я не могу, не то что не хочу – не могу давать обещания, избегаю даже туманных контуров того, что будет «потом». Потому что я не знаю, а точнее – знаю, что будет «потом». Ничего! И в этом, пожалуй, весь ужас.

Моя прежняя решимость, еще месяц назад казавшаяся гранитной, – оставить все как есть и отпустить ее в Лондон с легким сердцем, – тает с каждым днем, как мороженое, оставленное на подоконнике под прямым солнцем. Она уедет, а я? Что тогда я буду делать? Я снова окажусь в своей привычной выверенной пустоте – стерильной, холодной, комфортной. В этих бесконечных днях и ночах без вкуса, запаха и смысла.

Любовь, черт бы ее побрал, – отвратительное чувство. Искренне его ненавижу. Оно делает человека уязвимым, мягкотелым, раздражающе человечным. А ведь как хорошо все было до нее: четкий распорядок душевной бессмысленности, спокойствие, равномерность без лишней драмы. Но нет же, мне, видите ли, стало скучно, захотелось эмоций, новых ощущений, вторжения в личное пространство. И я с радостью вляпался, а теперь захлебываюсь в вязкой, тягучей эмоциональной жиже, из которой выбраться не могу, как бы ни старался. Это чувство – как заноза, вросшая в кожу. И самое противное – я стал сам себе противен.

Прошлой ночью Мэган подняла мой килт, небрежно брошенный на пол как знамя на поле проигранной битвы, и вдруг заметила килт-пин[4]. С гербом – тем самым, что висит в замке Касл Рэйвон на дверях, над камином и вообще везде, где только можно повесить семейный символ.

Она нахмурилась. Подняла глаза:

– Откуда у тебя это?

И вот тут я по-настоящему растерялся, физически ощутив страх разоблачения в сердце, в желудке, в горле. Пауза, леденящее мгновение, почти провал, но инстинкты, как всегда, не подвели.

– Мне понравился. Купил в сувенирной лавке. Интересный, правда?

Она на удивление удовлетворилась этим объяснением. И вот теперь, дневник, я сижу и думаю, как далеко все зашло. Когда ты врешь женщине, лежа в ее постели, о своем собственном гербе – это уже глубокое моральное падение. Я все чаще задаю себе один и тот же вопрос: сколько может длиться этот спектакль, этот жалкий водевиль из полуправды и самообмана? И когда меня – не артиста и не героя, а жалкого фокусника, забывшего, как исчезать, – постигнет фиаско?

Сегодня на закате я пошел к Иннес – как идут к врачу, когда уже не надеются, не ждут диагноза, а жаждут хоть какого-то приговора. Сел в ее кресло, обитое старым бархатом, впитавшим запах полыни, и вывалил все, что не давало дышать. Я не просил помощи, я хотел получить хотя бы иллюзию, хотя бы намек на то, что где-то есть решение, пусть даже зависящее от других, не от меня. Иннес, как всегда, выслушала в молчании. Потом сказала без театральности и загадочности, почти по-медицински:

– Мэган должна снять проклятие. А ты должен рассказать ей правду. Всю.

Вот так просто, словно речь идет не о тайне, которую я прятал больше века, не о проклятии, ставшем моим вторым телом.

– Одиннадцатого ноября этого года, – сказала она, – в Кольце Бродгара, месте силы, она должна будет задать вопрос, как это сделать, а затем получить ответ.

– Каким может быть ответ и в каком виде он будет дан? – спросил я.

– Не знаю. – Иннес покачала головой. – Даже мне туда не заглянуть. Тьма слишком старая, слишком глубокая. Но карта судьбы ясна: только Мэган способна это сделать. Она – твое спасение.

Вот только я не хочу спасаться, не хочу снимать проклятие! Оно – часть меня, оно – я! Моя свобода, крылья, тишина… Но если я не избавлюсь от него, как мы вообще сможем быть вместе? И самое главное, как, проклятый ад, сказать ей такую правду? Может, просто взять и выпалить за ужином: «Знаешь, любимая, у меня есть один небольшой нюанс, о котором я не упоминал раньше. Я был проклят более века назад с помощью цветка папоротника твоей прапрапрабабкой Маргарет. Да, я бессмертный. В общем, тот самый лорд Драммон, о котором тебе уже рассказывали Дункан и Уоррен как о мифе с привидениями в комплекте. Так вот, сюрприз – я не миф. Я – жив. Очень даже. А еще у меня есть крылья. Настоящие, черные». А дальше – по нарастающей: «Да, это я тот самый ворон, которого ты боишься. Это я следил за тобой и ударил Крейга по физиономии крылом. Не горжусь, но не отрицаю». И кульминация как в лучших трагикомедиях: «Ты можешь мне помочь снять проклятие. Все просто: всего-то немного крови в полночь у Кольца Бродгара, потом ты ложишься на алтарь и задаешь вопрос, а Космос отвечает. Вуаля! Я спасен!» Но тут я добавляю: «Однако есть одно “но”, которое я хотел бы обсудить. Дело в том, что я вовсе не хочу снимать проклятие». Тут она, возможно, сделает характерную паузу и спросит: «Почему?» А я продолжу максимально спокойно, с полуулыбкой, от которой у женщин либо дрожат колени, либо возникает желание ударить: «Мне вполне комфортно с крыльями. Они дают мне угол обзора, свободу, вечность. Так что, как ты смотришь на то, чтобы твой мужчина – да, я это о себе – днем бывал рядом с тобой в образе ворона, а в остальное время – человеком, каким ты привыкла меня видеть. Как тебе такая идея? Надеюсь, ты не против?»

Что будет, дневник, если я все же раскрою ей тайну? Психиатрическая клиника? Не для меня, для нее… Хотя, скорее всего, она решит, что это я потенциальный пациент психушки, с полным букетом: клиническая мифомания, расстройство идентичности, галлюцинации.

Нет, я не могу раскрыться. Ни один вменяемый человек в это не поверит. Даже ты, дневник, временами, наверное, сомневаешься. А уж она – с ее страхами перед темнотой, привидениями и всем необъяснимым – и подавно. Есть, конечно, вариант – театрально, эффектно перевоплотиться прямо у нее на глазах. Но тогда, с учетом ее эмоциональной чувствительности, она либо сбежит в истерике, либо впадет в ступор и больше не захочет выходить из своей комнаты, отказавшись от ужинов при свечах. А это, как ты понимаешь, уже трагедия.

Нет, слишком рано, слишком опасно. Ее психика пока что – хрустальный бокал, красивый, тонкий, и легко может разбиться. Надо подождать. Пусть привяжется, влюбится еще сильнее, врастет в меня, как корни в землю. Пусть строит мосты, по которым потом, быть может, не побоится перейти даже в мой мир, покрытый туманом и проклятием.

Возможно, однажды нас свяжет нечто большее, чем страсть, тишина между словами и прогулки к морю. И тогда она не сбежит, а останется. И потому я жду. Испытываю ее терпение и свое. А тайна пока остается при мне.