Из дневника Дерека Драммона

6 июня 1899 года (Париж)

Прошло почти два года с того момента, как я в последний раз прикасался к этим страницам. Что изменилось за это время? Наверное, мало что. Я по-прежнему тот, кто скитается между мирами.

Эти годы я провел во Франции, по большей части в Париже, но мне также удалось побывать в Ницце, Нанте, Бордо, Авиньоне, Тулузе, Лионе… Франция словно вдохнула в меня жизнь. Как наблюдатель, гость я наслаждался атмосферой чужого праздника.

Париж встретил меня не вопросами, а вином, музыкой и блеском витрин. Это город, которому неважно, кто ты. И я научился быть здесь почти своим. Иногда в шумных залах кабаре или в ложах театров мне даже казалось, будто я снова тот самый лорд Драммон, когда-то впервые почувствовавший вкус игристого и пристальный взгляд женщины через веер. Париж словно вернул меня в юность.

Я обрел здесь новых знакомых – актеров, поэтов, журналистов, врачей, представителей искусства, бизнеса и просто любопытных фланеров, с которыми можно было обменяться парой остроумных реплик за аперитивом или провести долгий вечер, обсуждая новинки моды и политику. Но близко к себе я не подпускал никого – ни друзей, ни тем более женщин (я не имею в виду физическую близость, я говорю об эмоциональном пространстве).

Вечерами, когда солнце наконец опускалось за горизонт, освобождая меня из дневного заточения, я выходил в город и растворялся в его кипящей жизни. Я принимал участие в званых вечерах, приемах, на которые меня приглашали как загадочного аристократа-шотландца с пронзительным взглядом и благородной сдержанностью. Я погружался во французскую культуру, медленно наслаждаясь ею, как хорошим вином. И чем дольше я здесь находился, тем свободнее говорил на французском языке.

Местная кухня – это другое искусство, и я тоже отдался ему с удовольствием. Француженки – ну что сказать? – они прекрасны, восхитительно изящны, умны и превосходят всех в искусстве флирта. Женщины сменяли друг друга в моей постели – утонченные, вызывающие восторг, но ни с одной из них я не позволял себе большего – никаких обязательств, иллюзий или просто обещаний. Сердце мое давно стало крепостью, а мост через ров был сожжен дотла. После Элеонор и Маргарет, после той страшной ночи, когда любовь стала проклятием, я сделал однозначный вывод: женщина может быть смертельно опасной. Никакая красота, никакая страсть больше не пробьются сквозь стену, которую я возвел внутри. Я больше никого не полюблю.

Любовь – это огонь. И однажды обожженный, ты научишься греться у чужих костров, но не зажигать свой. Да и сказать по правде – даже если бы я и захотел в кого-то влюбиться, вряд ли бы это стало возможным. Тот Дерек, которым я был до Ведьминой ночи 1896 года, больше не существует. От него осталась лишь оболочка, да и та доступна лишь по ночам. Внутри меня – совсем иной человек. Тот, кто перестал искать опору в других, кто принял одиночество не как приговор, а как форму свободы.

Раньше, когда я скитался по пустым мрачным коридорам Касл Рэйвон, мне казалось, что я умираю от одиночества. Я боялся его – боялся и тишины, и звуков, которые подчеркивали, что я один – без родных, без друзей, без компаньонов. Теперь все иначе. Теперь я называю это свободой. Здесь, во Франции, под чужим небом, среди чужих языков и незнакомых людей, которые не знают моей истории, я научился быть новым собой и жить, получая от этого удовольствие.

Здесь никто не зовет меня лордом. Никто не помнит моих трагедий. Никто не видит моих теней. И может быть, именно в этом мое исцеление. Я способен жить по-новому. И самое удивительное – такая жизнь больше не тяготит меня. Напротив, я понял, что она не так уж и плоха. Все зависит от того, как расставить приоритеты. Я живу, дышу, наслаждаюсь – пусть по-своему, пусть в ночных пределах. Я общаюсь и изысканно питаюсь, ценю французское вино, уважаю шампанское. И пожалуй, впервые за долгое время, я позволяю себе быть довольным.

Мои ночи по-прежнему без сна. Но теперь они уже не наполнены страхом и тоской, как когда-то. В Париже я арендую апартаменты в «Ритце» на Вандомской площади. Каждый день я возвращаюсь туда с закатом, чтобы читать, размышлять, учиться. Я штудирую труды по философии, медицине, алхимии, теологии – хочу узнавать что-то новое.

Но не все ночи я провожу именно так. Зачастую они проходят в обществе актрис, оперных певиц, женщин, готовых к легким отношениям – без будущего, без обид и обещаний. Или я посещаю деловые приемы в клубах для джентльменов, где обсуждают инвестиции, торговлю, рынки. Там я слушаю и говорю, мое мнение уважают.

Я стал все чаще встречать в Париже гостей из Нового Света – американцев, молодых, дерзких, с шумным смехом, свободной манерой говорить и блеском в глазах, который бывает только у тех, кто убежден в своей счастливой судьбе. Они говорят о деньгах – громко, открыто, почти нагло, о биржах, ценных бумагах, промышленных механизмах, о стали, нефти и железных дорогах. В основе их капиталов не замки и родовые поместья, а цифры, риски и точные расчеты. Их речь, их свежий взгляд, их энергия меня действительно заинтересовали.

К концу этого века я осознал: мир изменился. Резко, почти без предупреждения. Эпоха с аристократическими идеалами, медлительной галантностью, веками устоявшимися правилами рушится. На смену ей идет что-то иное – безжалостное, жадное до движения, до прогресса, до скорости.

Америка – уже не младший брат Европы. Она диктует моду, темп, манеру. И пока Старый Свет еще держится за свои привычки, свои родословные, Новый Свет переписывает все с чистого листа. Европа пока не готова это принять. Она упрямо держится за величие прошлого, традиции, титулы и тени империй.

Американцы оказались гораздо более гибкими, чем нам о них рассказывали в салонах Лондона и Эдинбурга. Они открыты к новизне – идеям, технологиям, людям. У них нет зашоренности, характерной для Европы. Я с интересом слушаю их, изучаю их взгляд на мир. В них коренится бесконечная вера в движение, в завтрашний день, в то, что все возможно, если только ты решишь, что это возможно.

Я уже получил несколько заманчивых предложений посетить Нью-Йорк. Меня звали туда – в сердце их бесшабашной, дерзкой, роскошной жизни, о которой шепотом говорят на парижских приемах как о чем-то почти фантастическом. Город роскошных особняков и миллионных состояний, где люди живут не воспоминаниями, а жадной тягой к будущему. Возможно, однажды я приму одно из этих приглашений. Почему нет? Меня ничто не держит, меня никто не ждет, и я никому ничего не должен.

Все, что у меня есть сейчас, – это воля жить. Не просто существовать, а по-настоящему жить: познавать, открывать, пробовать. И, что немаловажно, у меня есть для этого все: средства, свобода и время. А это роскошь, доступная не каждому.

Прежде чем отправиться в Америку, я намерен посетить еще несколько соседних стран. Мне хочется прикоснуться к их культуре и истории. Я стал настоящим ценителем изобразительного искусства, архитектуры, театра. Мир открылся передо мной не как поле битвы, а как бескрайняя галерея, где за каждым полотном – целая эпоха.

Иногда во мне, конечно, просыпается шотландец. Голос крови зовет меня на север. Бывают моменты, когда я мысленно переношусь в Касл Рэйвон и задаюсь вопросами: как звучат в его залах шаги других людей? что стало с библиотекой? сохранились ли портреты? Свои я, кстати, надежно спрятал, перед тем как Мак-Кензи переехали.

Соскучился ли я? Да. По своей волынке и по килту. Я носил его с юности, как каждый уважающий себя шотландец. Но с того момента, как я покинул замок, на мне всегда черные брюки и черная рубашка. Не потому, что я тоскую по облику ворона в образе человека, а потому, чтобы слиться с цветом ночи, которой я принадлежу.