Из дневника Дерека Драммона

6 августа 1897 года (Лондон)

Я давно не открывал этих страниц, поскольку все время скитался – из города в город и из деревни в деревню. Я искал ведьм, кельтских ведуний, таинственных старух, о которых шепчутся в трактирах. И я нашел их – четверых. К каждой из них я приходил вечером, в человеческом облике, одетый скромно, но чисто, словно обычный странник. Я не раскрывал своей тайны – только задавал вопросы.

– Что вы можете сказать обо мне? О моей судьбе?

На это практически все отвечали примерно одно и то же – с разными интонациями, но глядя одинаково пустыми глазами: что я – сбившийся с пути аристократ, ищущий смысл и жаждущий гармонии, что впереди у меня удачный брак или встреча с «удачей», которая вот-вот изменит мою жизнь. Я слушал эту ерунду, кивал, улыбался. Но внутри все холодело. Становилось ясно: ни одна из них не обладала подлинным даром, ни одна не чувствовала, что перед ней – не человек, а проклятие в человеческой оболочке.

Они были просто шарлатанками, торговками судьбами. Все, чего они хотели, – получить монеты, внимание или доказать собственную значимость. Никакой магии и никакой правды. Однако одна из них – старуха с надтреснутым голосом – сказала больше остальных. Она долго смотрела на меня своими мутными глазами, прищурившись, будто пыталась разглядеть не лицо – душу, и наконец прошептала:

– На тебе серьезный сглаз, тяжелый. И не только сглаз. Приворот тоже. И, может быть, проклятие.

Я, признаться, почти ей поверил. В ее голосе что-то было – не банальное запугивание, а настоящая тревога. Она приготовила мне отвар – какой-то древний, по ее словам, напиток – из полыни, черного чеснока и сердца горной пчелы. Запах у него был соответствующий. Я должен был принимать его три ночи подряд ровно в полночь.

– Он очистит, – сказала она. – Пронесет тебя через три порога, снимет цепи порчи. И все станет на круги своя.

Я так и сделал. Три ночи подряд, как дурак, пил и молился. Я почти верил.

Но ничего не произошло, ровным счетом ничего. На рассвете – все так же неизбежно – я вновь становлюсь вороном.

Раньше я очень любил лето и весну, теперь же они стали моими врагами. Я понял, что так будет, почти сразу. В эти времена года солнце встает рано, садится поздно. Это означает, что как человек я живу меньше, гораздо меньше, и это совсем не радует. В зимний период у меня больше времени быть собой – я могу читать, писать, думать, существовать хоть немного как человек.

До Лондона я добрался в середине июня. Благодаря средствам, которыми я располагаю, у меня есть возможность останавливаться в гостиницах и на постоялых дворах. Это уже немало.

Каждый вечер после заката я запасаюсь всем необходимым, едой, напитками и ужинаю в одиночестве. Я не позволяю себе появляться в пабах, ресторанах, клубах – не смею рисковать. Лондон – город встреч. В толпе может оказаться кто угодно – старый друг, знакомый из Эдинбурга, человек, видевший меня прежде. Свет еще не забыл лорда Дерека Драммона – обаятельного женского угодника, еще недавно непременно посещавшего балы, театры и званые вечера. Мое имя все еще всплывает в рассказах старых графинь, в беседах молодых дебютанток или в пьяных разговорах за карточными столами. Поэтому теперь, в самый разгар бального сезона, в городе света я держусь в тени. Лондон живет, сверкает, танцует, а я – лишь безымянный, невидимый свидетель.

Я все так же не сплю по ночам – слишком жалко терять впустую драгоценные часы человеческого облика, отпущенные мне после заката. Ночь – единственное время, когда я гуляю по Лондону – неспешно, будто по старым воспоминаниям, а не улицам. Столица бурлит, как всегда: кареты, смех, витрины, раздающиеся аккорды фортепиано из освещенных окон музыкальных салонов. Я живу в городе, который теперь живет без меня – ярко, стремительно, без оглядки.

Последние месяцы мне казалось, что я стал совершенно бесчувственным. Не было ни тоски, ни боли, ни ненависти, ни любви, лишь пустота. Словно кто-то вынул изнутри все острое, режущее и обжигающее, оставив только холод. И спокойствие. Этого мне было достаточно, это почти утешало.

Я принял свое обескровленное состояние как норму и был доволен этим странным миром без эмоций. Но недавно ночью, гуляя по Мейфэру, я наслаждался прохладой необычно жаркого лета, и вдруг – голос позади.

– Так это же Драммон! Точно он! Дерек!

Эти слова вонзились в спину, как кинжал, и мгновенно рассекли ледяную корку моей пустоты. Это был голос Генри. Я услышал, как он бежит ко мне, окликая все громче. Сердце пропустило удар. Грудь сдавило сначала от радости – острой, как солнечный луч сквозь плотную мглу, а затем – от боли – плотной, тягучей, знакомой. На миг – всего на один невыносимо тяжелый миг – я захотел все забыть, повернуться, подойти. Хотел, чтобы мы сели рядом в каком-нибудь пабе и, как раньше, подняли бокалы, смеялись, вспоминали былое. Я рассказал бы ему все и выплеснул на стол вместе с виски и проклятие, и превращения, и смерть Маргарет, и одиночество. Но я знал: это невозможно. Я не мог, не имел права погрузить своего лучшего друга в темный мир магии и проклятий – там ему было не место.

И тогда мне пришла мысль – на первый взгляд простая и очень соблазнительная: а что, если соврать? Придумать историю, не рассказывать всей правды, но и не исчезать насовсем. Сказать, что я в Лондоне ненадолго, занят делами, поэтому днем занят, и хотя бы на пару вечеров снова ощутить, как это – быть другом, быть услышанным, быть собой…

Искушение было велико, но я понимал: нет, он не отпустит меня легко. Генри не из тех, кто закрывает глаза на странности. Он будет спрашивать, а ложь между нами станет черной пропастью. И тогда наша дружба треснет, как хрупкое стекло, под натиском неправды. А я не мог позволить себе разрушить ее – единственную чистую вещь, которая у меня оставалась в прошлом. Я хотел, чтобы в моей памяти – и в его – наша дружба осталась такой, какой была всегда: честной, верной, настоящей.

Все эти мысли пронеслись в моей голове за какие-то считаные секунды. Я резко свернул за угол ближайшего дома, а быстрые шаги Генри все приближались, и каждый его оклик отдавался во мне ударами разлетавшейся на осколки души. Теперь я, как никогда прежде, мечтал исчезнуть, превратившись в ворона. И о чудо! Не знаю, каким образом, возможно, от невыносимого напряжения или от остроты эмоции, но это случилось – внезапно, молниеносно. Резкое, болезненное, почти оглушающее перевоплощение. Боль пронизала каждую жилу, но длилась всего мгновение. Я стал вороном под покровом ночи.

Генри, свернув за угол, резко остановился. Его глаза метались по пустому переулку, словно он все еще надеялся выхватить из тени знакомый силуэт, но там никого не было. Я сидел на ближайшем подоконнике – черная тень, незаметная на фоне темного камня, – и смотрел на него, затаив дыхание. На лице Генри было то самое выражение, которого я боялся больше всего: недоумение, сменившееся горечью. Его плечи опустились. Он сделал полшага назад, словно хотел повернуться, но не знал зачем. И в этот момент к нему подбежала жена в роскошном лиловом платье. Вероятно, они возвращались с одного из блистательных балов или вечеров, устраиваемых неподалеку. Нежно прижавшись щекой к груди мужа, она тихо сказала:

– Я знаю, Генри… Боль от его утраты так и не прошла. Но это был не он. Если бы Дерек был жив, он бы обязательно дал о себе знать. Он бы не позволил нам волноваться.

Генри не ответил, лишь молча, тяжело кивнул. Его взгляд еще раз скользнул по переулку, будто он надеялся, что я выйду из тени. Но я не вышел, потому что иногда, чтобы сохранить самое дорогое, нужно не остаться, а исчезнуть.

И они бок о бок двинулись прочь в звенящей пустоте лондонской ночи.

Это было потрясением до дрожи в теле и жжения в горле. Я – тот, кто считал, что чувств уже не осталось, – вдруг ощутил, как все во мне сжалось и застонало. Думал, что боль, тоска, привязанность – все это сгорело в том пламени, что прокляло мою плоть, но я ошибался. Голос Генри, его оклик – это был удар по душе. И именно в эту секунду я понял, как чудовищно одинок.

Когда я, вымотанный и ужасно огорченный, наконец добрался до своего номера, протиснувшись сквозь открытую форточку, то задался вопросом: а смогу ли я теперь снова стать человеком? За окнами еще царила ночь. Я сосредоточился, направил все свое внимание, всю силу воли на возвращение себе прежнего облика. И это произошло! Снова сквозь адские муки, но произошло.

Я не мог поверить. Это было как откровение, как прорыв в новую реальность. Я думал только об одном: я спасен, я свободен! Если я способен сам решать, быть человеком или вороном, значит, проклятие ослабло. А если так, я могу вернуть себе все – имя, дом, жизнь!

Я начал тренироваться, через боль, через огонь в венах и хруст костей совершая трансформации. Снова и снова, до тех пор, пока от усталости не сжались руки, пока в висках не застучали десять тысяч молотов, пока я не рухнул на пол почти без сознания. Но я был счастлив! Игнорируя боль, я чувствовал надежду.

Я уже представлял, как утром, чуть только солнце поднимется, найду Генри. Что-то придумаю: исчезновение, побег, амнезию – неважно. Главное – я приду. Потом вернусь в Касл Рэйвон и заберу свое. Жизнь вернется в привычное русло. Но наступил рассвет – и все рухнуло…

С первыми лучами солнца я почувствовал, как нечто внутри меня замыкается, будто невидимая стена выросла между моей волей и телом. Я хотел превратиться – и не смог. Я хотел бороться – не получилось даже дернуться. Я снова был вороном.

Все оказалось иллюзией, обманом. Ночью я был свободен, но с рассветом все вернулось на круги своя. Так я узнал новую грань своего проклятия: от заката до рассвета у меня есть выбор, кем мне быть, но днем я по-прежнему в оковах.

Моя надежда разбилась – как корабль, налетевший на скалистый берег.

Я понял: оставаться в Лондоне больше нельзя, слишком велик риск. Я не могу позволить себе снова встретить кого-то из друзей или знакомых. Генри был предупреждением. Следующий случай может стать роковым.

Завтра, как только солнце скроется за горизонтом, я покину этот город. Может, навсегда. А может, когда-нибудь, если удача снова улыбнется мне, я вернусь.

Куда отправлюсь? В Касл Рэйвон? Нет, я не готов. Не хочу. В Париж? Да, пожалуй, Париж будет лучшим выбором. Там меня никто не знает. Я немного говорю по-французски. Ну и что мне еще остается, если не путешествовать…