Из дневника Дерека Драммона

20 октября 1906 года (Нью-Йорк)

Прошло уже семь лет с тех пор, как я в последний раз касался этих страниц. Моя жизнь значительно изменилась. После прощания с Францией в ноябре 1899 года я направился в Испанию – страну страстей, белых стен и алой крови корриды. Мне хотелось окунуться во что-то новое, необычное, понять чужую культуру, вдохнуть жар другой земли. Но, пробыв там совсем недолго, я понял: горцу с севера Шотландии в этих краях не место. С приходом лета Испания стала невыносимой. Палящее солнце, невыносимый жар, окутывающий тело, как кокон, удушающая неподвижность воздуха – все это делало мое существование не просто трудным, а почти невозможным. Даже в ночные часы, когда я обретал человеческий облик, меня преследовала липкая тяжесть южной жары, и каждый вдох был испытанием.

Я быстро осознал: моя кровь не создана для этой земли. Я – дитя тумана и камня, дождя и северного ветра. Мне чужды апельсиновые рощи и выжженная охра испанских холмов. Однако с тоской и теплом вспоминая тяжелое, стальное небо над Северным морем – небо моего прошлого, моего дома, я не поехал обратно. Я продолжил свое странствие, оставив за плечами Испанию, и двинулся глубже в сердце Европы.

Год я провел в скитаниях между Германией и Швейцарией. Я изучал языки, традиции, архитектуру, изобразительное искусство. Впитывал атмосферу городов, но ни один из них не стал для меня пристанищем, ни один не позвал: «Останься».

И тогда – а было это в 1901 году – я вспомнил о людях, с которыми свела меня судьба в Париже, – энергичных, прямолинейных, полных амбиций американцах, которые предложили мне перебраться в Новый Свет, и решился. Я отправился в Нью-Йорк – город будущего, город мечты, где я хотел построить свою новую жизнь. Путь через океан мне как ворону не преодолеть, поэтому я отправился в путешествие на корабле.

И вот я здесь, в Нью-Йорке. Уже пять лет. Знакомства, завязанные в Париже, оказались неожиданно ценными, благодаря им для меня распахнулись двери местного светского общества.

Поначалу я был ошеломлен. Америка поразила меня – своим ритмом, масштабом, духом юности. Богатство здесь не наследуют – его создают. Статус не передается по крови – его зарабатывают. И чем дольше я вглядывался в этот мир, тем яснее понимал: между Европой и Америкой не просто океан, между ними – целая эпоха.

Отличие между Старым и Новым Светом выражалось буквально во всем: в темпе жизни, одежде, манерах, взглядах на мир. Даже английский здесь звучал иначе – резко, дерзко, будто и он спешил за ритмом этой земли. Мне потребовалось время, чтобы приноровиться к американскому акценту. Я вспомнил, как когда-то, будучи юношей и живя в Лондоне, с трудом отучивал себя от шотландского произношения. Годы ушли, чтобы научиться смягчать «r», выговаривать «a» в духе лордов и дипломатов. Тогда в конце концов я стал своим.

Здесь все повторилось. Только теперь в моем голосе – странная смесь: Шотландия, Англия, Америка. Удивительные аккорды трех миров, которым суждено звучать внутри одного человека…

Пока еще новые знакомые безошибочно определяют во мне англичанина, стоит мне только открыть рот, иногда – шотландца. В любом случае – уж точно не американца. Это меня забавляет. Каждый раз, когда кто-то с уверенностью спрашивает: «Вы, должно быть, из Лондона?» – я не могу сдержать легкой улыбки. И, честно говоря, в том, что мой американский все еще выдает мое прошлое, есть свой особый шарм.

Высший свет Нью-Йорка одевается ярко, даже вызывающе – как будто нарочито противопоставляя себя утонченной сдержанности Европы. Здесь любят блеск, золото, крупные узоры, драгоценности в волосах. В этом есть своя энергия – жажда заявить о себе, продемонстрировать силу. И я с интересом наблюдаю, как мода, наряду со всем остальным в этом городе, меняется с неимоверной скоростью. За последние два года стиль не просто эволюционировал – он метался, как пламя, стремясь вырваться из привычных рамок. И не только здесь. Таков дух времени. Я чувствую, как он несется вперед, не оглядываясь.

Да и в целом я должен отметить, что с наступлением нового века мир будто стряхнул с себя дремоту. Что-то глобально изменилось, ритм жизни ускорился, люди стали иначе думать, двигаться, говорить. Прогресс больше не идет – он бежит. Однако в Европе на это смотрят с подозрением. Там предпочитают вечное и устойчивое, почитают традиции, как святыни, и не торопятся расставаться с прошлым. Америка же, напротив, без малейшего сожаления рушит устои и строит свое будущее громко, дерзко, с размахом. Я наблюдаю за этим с живым интересом. Мне не свойственно бояться перемен. Я воспринимаю их как новые возможности. Мой ум, кажется, никогда не бывает в покое. Он все время ищет новые цели, смыслы, новые горизонты, к которым можно тянуться, лишь бы не пережевывать старое – горькие, отравленные воспоминания. Они как испорченная пища: стоит проглотить – и отравишься.

Светское общество Нью-Йорка открыло передо мной возможности, о которых я раньше не смел даже думать. Здесь все вращается вокруг фондовых бирж, и деньги не просто работают – они танцуют, бегут, исчезают и снова рождаются в безумных скачках цифр. Вклады, инвестиции, сделки – об этом говорят все, от юнцов до титанов финансовой индустрии.

И я, ведомый жаждой движения, начал учиться. Осторожно, шаг за шагом. Я пытался понять устройство всей этой сложной системы: так же, как когда-то в юности разбирал до последнего винтика старинные часы у себя в комнате в Касл Рэйвон, чтобы потом вновь собрать их, я разбирал и биржу – как механизм, где каждое движение имеет свой резон. Постепенно это новое дело полностью захватило меня, как когда-то в беззаботные дни в Эдинбурге меня увлекали любовные интриги и вечерние приключения. Только теперь моя страсть называлась иначе – финансы.

Я с жадностью погружался в изучение рынков, следил за котировками, читал газеты, слушал речи банкиров, обсуждал сделки. Все это наполняло меня азартом и энергией, которую, как мне казалось, я утратил навсегда. Вдохновение, настоящее, живое, снова вернулось ко мне. Я чувствовал себя полезным, влиятельным участником движения по главной жизненной магистрали, а не наблюдателем, стоящим на обочине.

Мое проклятие не исчезло, но впервые за многие годы я перестал о нем думать. В рамках отведенного мне времени – от заката до рассвета – я действовал. Когда же нужно было принимать решение днем – а я, по понятным причинам, не мог появиться, – я просто передавал инструкции. Недолго думая, я нашел поверенного по делам – молодого, проницательного и ловкого. Он не был болтлив, умел слушать, действовал быстро и не задавал лишних вопросов. Теперь он уверенно управляет моими делами при дневном свете, следуя указаниям без отклонений. Да, с помощником мне действительно повезло: он разбирается в деле почти так же хорошо, как и я, а иногда, признаюсь, даже лучше.

Так ночь за ночью, год за годом я обживал этот новый, чуждый мне когда-то мир. Среди биржевиков и финансистов, в сигарном дыму деловых клубов и на закулисных переговорах я получал не только знания, опыт, но и силу. И в конечном счете это помогло мне заработать не просто приличное состояние, а капитал, способный обеспечить несколько поколений. Но у меня нет потомков и не будет – наследовать его некому. Разумеется, приумножение капитала никогда не было моей конечной целью – что мне с ним делать? Однако азарт ох как кружил мне голову! И этот сладкий привкус риска, когда на кону – все, когда сердце бьется в такт колебаниям рынка и от одного решения выигрываешь или все рушится.

Это опьяняло, дарило забвение. Я чувствовал себя живым – игроком, человеком. И да, я сделал вывод: теряют, как правило, те, кто боится потерять. У меня же страха не было – ни капли, никогда. Ни в тот момент, когда я делал ставку, и ни в тот, когда весь рынок вздрагивал от очередной паники. Я был спокоен, как черная вода в безлунную ночь. Потому что все, что когда-либо было для меня по-настоящему ценным, я уже потерял. Там, в Шотландии, где холмы, укрытые вереском, хранят в себе слишком много тишины, где солнце – гость редкий, почти забытый, где волны с неумолимой настойчивостью разбиваются о серые скалы, как и моя судьба разбилась о то проклятие.

Лишенный страха, я приобрел многое. Я владел стольким, что однажды задался вопросом: а что теперь делать со всем этим? И купил просторный особняк с видом на Центральный парк. Его окна утопают в зелени весной и покрываются красивыми ледяными узорами, когда Нью-Йорк кутается в белое. Дом обслуживает безупречно воспитанная прислуга – те, кто научился не удивляться и не задавать вопросов. Они знают одно: хозяин появляется только вечером, остальное их не касается.

У меня есть все, чего можно только пожелать: статус, роскошь, изысканная еда, редкие вина, книги в кожаных переплетах, картины, привезенные с аукционов Европы. Все – кроме права быть человеком при свете дня. Но к этому, надо сказать, я привык и даже нашел в этом некое преимущество. Днем, когда вершители судеб считают, что могут вести закулисные переговоры без свидетелей, они не замечают ворона, который сидит где-то неподалеку – на подоконнике, на ветке у окна – и слышит все. Такие наблюдения дали больше, чем сотни страниц аналитических сводок. Я знал о событиях не по газетам – я был их невидимым свидетелем. Разговоры в клубах, перешептывания в тенистых аллеях, сделки, заключенные за кулисами основной сцены, – все это становилось частью моей стратегии, моей козырной картой.

Да, возможно, кто-то назовет это мухлежом или шпионажем, но разве не имею я права хоть на какие-то привилегии в своем положении? Я считаю это не компенсацией, нет, это слово слишком жалкое. Скорее балансом, обратной стороной той участи, которая была мне уготована. Преимущества бывают разные: у кого-то – голос, у кого-то – власть, у меня – тень. И черные крылья, с которых начинается моя свобода.

Раньше я бы с негодованием назвал все это недостойным поведением для настоящего аристократа. Но теперь я живу в мире, где денежные мешки покупают в Европе титулы, словно украшения. Женятся на баронессах, выходят замуж за обедневших графов, лишь бы приобрести звучную приставку к имени. Аристократия больше не о чести, не о роде, не о крови. По крайней мере, не в той стране, где я теперь живу. Здесь правят деньги. И власть – не в гербе, а в портфеле. И выигрывают не те, кто играет по правилам, а те, кто эти правила переписывает по ночам. Вот так жизнь и учит – не прогибаться, а меняться, адаптироваться, жить не вопреки, а в ответ.

Единственная моя проблема осталась все той же: как уклониться от кумушек, выискивающих в залах и на террасах богатых домов удачную партию, ведь я и есть та самая вожделенная цель, неуловимый обладатель титула, за которым обычно едут в Европу с кошельком и мечтой о фамильном гербе. Но не только свахи охотятся за мной. Я до сих пор остаюсь таким же ловеласом, каким был когда-то в Лондоне и Эдинбурге: молодым, привлекательным, обольстительным. И где бы я ни появился – будь то бал, прием или просто вечер в частном клубе, – все женские взгляды неизменно приковываются ко мне. Если когда-то это тешило мое эго, то теперь лишь утомляет, раздражает и истощает. У меня нет ни малейших планов обзаводиться семьей – ни теперь, ни когда-либо.

Брак? Семейная жизнь? Даже если бы вдруг меня охватил подобный порыв, он бы угас быстрее искры на промозглом ветру. Вряд ли я смог бы сказать своей будущей супруге: «Извини, дорогая, но свадьба у нас может состояться только ночью. Днем же я, знаешь ли, ворон – настоящий, с перьями и клювом». Да и, признаться, мне более чем достаточно одной помолвки, несостоявшейся свадьбы и разбитого сердца – этого с лихвой хватило, чтобы навсегда выбить из меня желание снова пройти этот путь.

Как выяснилось, женщины – существа опасные. С виду – легкие и безобидные, но отношения с ними могут оказаться вязким болотом, в которое незаметно проваливаешься, а выбраться потом не можешь, как ни борись.

Мой путь – другой. Мой выбор – те, кто не требует обещаний, не строит планов, не просит большего, чем красиво проведенная ночь и пара дорогих бесполезных безделушек, от которых блестят глаза.

Содержанки? Ах да, еще один скользкий лед. Они, как правило, поначалу уверяют, что им ничего не нужно, что они современные и независимые. Но проходит неделя, другая, месяц – и вот уже слезы, истерики, требования внимания, ревность, обиды. Я уже проходил все это и в Париже, и в Нью-Йорке. Меняются только акценты и платья, суть – та же.

Никогда, ни одной женщине на этой планете я больше не позволю завладеть ни своим сердцем, ни своими мыслями. Я прочувствовал, как спокойно живется, когда ты никого не любишь, ни о ком не думаешь. Жаль лишь, что этот урок не был мною усвоен сразу, когда я вернулся из Лондона в Касл Рэйвон. Но тогда я был юным, пылким, слишком живым, чтобы быть осторожным. Теперь все иначе.

Что до моих планов, то я, пожалуй, впервые в жизни не хочу ничего менять. Меня все устраивает. Как я себя чувствую? Я один. Один среди людей. Но это не одиночество, это – свобода! Я счастлив. Счастлив как никогда!