Из дневника Дерека Драммона

24 февраля 1897 года

С уходом Маргарет исчезло и последнее, едва уловимое дыхание надежды. Я даже не подозревал, что она все еще жила во мне – глубоко, в потаенных уголках души, как едва тлеющий уголек в пепле. Я не мечтал, не строил планы, а просто допускал возможность, что когда-нибудь, преодолев боль, спустя месяцы молчания, она сможет понять и простить. Допускал, что гнев сменится горечью, а горечь – принятием, и в какой-то миг она сможет вновь дотянуться до меня и, быть может, снять проклятие. Я держался за это бессознательно, не строил на этом будущее, но такие мысли были фоном, на котором выживал мой разум, почвой, на которой еще кое-как стояла моя вера в смысл. И вот Маргарет не стало, и с ее смертью умерла сама вероятность прощения. Исчезла живая душа, обладавшая ключом к проклятию, и я остался один – не просто в теле ворона, но и в абсолютной, непроглядной безысходности.

В январе, месяц назад, клан Мак-Кензи вступил в законные права наследования. Касл Рэйвон – мой дом, моя крепость, мой последний оплот – перешел в их владение, и в него переехали Эндрюс и Элеонор. Теперь они были здесь хозяевами, ходили по залам и коридорам, обживали комнаты, где звучал мой смех, где хранились мои книги, где я мечтал начать жизнь с Маргарет. Я больше не имел права ступить туда как человек и потому ушел – бесшумно, без борьбы, как изгнанник. Я перебрался в башню, которую обустроил себе заранее. Теперь она стала моим жилищем – нет, не настоящим домом, но местом, наполненным тишиной. С тех пор мое существование стало еще более невыносимым.

Последний месяц я посвятил исключительно поиску спасения. Я искал ведьм, старых кельтских жриц, ведуний, травниц, кого угодно, кто хоть словом, хоть намеком мог бы объяснить, что со мной произошло и как это прекратить. Я налетал сотни миль, посетил десятки деревень, вслушивался в разговоры в пабах, заглядывал в окна местных жителей, следил за теми, кого раньше считал безумцами, – теперь я надеялся, что они знают больше, чем я. Но все было тщетно.

Магия, изменившая мою судьбу, была древней, глубинной, вырванной из самой ткани судьбы. А я был один, не имел представления о таких вещах и вряд ли мог сам победить ее. О севере Шотландии всегда говорили как о земле, где оживает магия, где в холодном дыхании ветров и тумане холмов скрывается сила, неподвластная времени, где живут особые люди – те, кто способен видеть грядущее, слышать мертвых и при помощи древних кельтских обрядов менять ткань реальности. Но все это покрылось пылью прошлого и теперь было лишь красивыми сказаниями, передающимися из уст в уста, не более того. Возможно, когда-то эти люди действительно жили здесь. Возможно, их кровь и поныне струится в жилах потомков, но знания давно забыты, а их носители растворились в веках, как дым от жертвенника.

И вот я снова в крошечной комнате на вершине северной башни, где все пропитано февральским холодом, от которого не спасает ни шерсть, ни виски. Накинув на себя все, что только можно было найти – плед, одеяло, старое пальто, – я сижу и слушаю, как в каменных стенах стонет ветер, стараясь не замерзнуть до смерти. Холод пронизывает до костей, словно хочет добить меня.

Лишившись всего – тела, нормальной жизни, будущего, я дошел до того, что начал вести дневник. И пишу я не ради потомков, а чтобы не сойти с ума, чтобы выговориться и хоть как-то упорядочить этот нескончаемый кошмар, чтобы слова стали стенами – хоть какими-то – в этом разрушенном мире.

Что я чувствую сейчас? Наверное, ровно то же, что и несколько месяцев назад. Мне не лучше и не хуже. Я больше не жду, что станет легче.

Как я сосуществую с людьми, которые предали меня? Могу ответить коротко: будто попал в ад. Жить под одной крышей с Элеонор и Эндрюсом, заманившими меня в ловушку, быть призраком в доме, где ходят те, кто разрушил мою судьбу, мягко говоря, неприятно. Их голоса, их смех, долетающие до башни, напоминают, кем я был и кем меня сделали. Каждый день, проведенный рядом с ними, – как медленное прокручивание кинжала в уже зарубцевавшейся ране.

Маргарет… Что осталось к ней? Наверное, это сложнее всего описать – ядовитая, мутная, противоречивая смесь чувств. После ее смерти мне было тяжело, да, но, если быть честным перед самим собой, я не уверен, от чего страдал больше – от утраты любимой женщины или от потери последней надежды на спасение.

Я присутствовал на ее погребении в семейном склепе Мак-Кензи – в образе ворона, конечно. Я слышал и видел, как говорил священник, как рыдают женщины, как опускают крышку гроба. И даже тогда мои чувства были смешанными. С одной стороны – тяжелая, горькая обида. Я злился на нее. Но с другой – жалость. Я понимал: она ничего не знала, действовала в порыве чувств, в ослеплении. Ей показали картину, которую она приняла за правду, и не смогла этого вынести. А потом не смогла простить себя, извела до смерти.

Однако если рассуждать беспристрастно, без сантиментов, если бы Маргарет действительно раскаивалась в том, что прокляла меня, и если бы в ней действительно жила та самая любовь, которую, казалось, я когда-то видел в ней, она бы вышла из своей комнаты, она бы нашла меня или, по крайней мере, попыталась найти. На ее месте я бы сделал все возможное, чтобы спасти человека, которому причинил такое зло. Но она не сделала ни одной попытки. Она просто выбрала смерть – как побег от реальности. Это все, что она смогла предпринять. Подтверждением был сон, который я видел после ее погребения. Она явилась ко мне и сказала:

«Я презираю тебя! Это ты довел меня до страшного греха, теперь и моя душа проклята! Она горит в ярком пламене ада, но и ты не останешься в раю, об этом я позабочусь!» Сон был настолько реален, что я воспринял его как видение. Получается, ее любовь ко мне и не была настоящей. Наверное, это было что-то иное – привязанность, мечта, но не любовь. Потому что любовь не умирает так – за закрытыми дверями, в тишине, в бездействии. Любовь – это огонь, а не пепел. Ее огнем оказалась оборотная сторона светлого чувства – ненависть.

А что по поводу моей любви? Да, она была – сильная, слепая, одержимая. Я летел как мотылек на свет, но это оказалось пламя. Я бросился в него с верой, с восторгом, как последний дурак, и сгорел. Сгорел дотла…

Теперь любовь, которую я лелеял и в которую верил, ушла. Испитая до дна, как горькое вино. Больше ее нет. Пусто. Ее место заняли другие чувства, и они не отпускают. Я не знаю, как с ними справиться.

Я ощущаю себя преданным, униженным, обреченным. Меня словно медленно, методично раздавили, оставив живым лишь для того, чтобы я мог осознать, как глубоко мое падение. И все это – дело ее рук. Сон был последней каплей.

Я хотел бы простить, хотел бы сжечь этот гнев или выплакать его, оставить погребенным вместе с ее телом в склепе Мак-Кензи, но не могу. Не получается… Чем больше я пытаюсь вытеснить из себя ненависть – тем крепче она во мне укореняется и лишь становится частью меня.

Это чувство – страшное, изнуряющее, отравляющее, как яд. Оно разъедает меня изнутри, калечит. И самое ужасное – я испытываю его не только к Маргарет, но и к себе, к своему телу, к телу ворона, в котором мне теперь суждено проводить большую часть суток.

Ненавижу эти чужие, птичьи инстинкты, всплывающие помимо воли, – настороженность, стремление к высоте, жажда хватки. Ненавижу легкость тела, которая кажется не свободой, а насмешкой. Ненавижу свою мизерность. Я – лорд Дерек Драммон, тот, кто имел все. И теперь я, как вор или бродяга, прокрадываюсь по ночам на кухню собственного замка, чтобы в спешке урвать кусок хлеба. Днем, в обличье ворона, я лишен возможности питаться. Не стану же я клевать зерно на полях, как прочие птицы, или тем более есть падаль. Нет, никогда! Лучше умереть от голода, чем опуститься до этого.

Теперь, испив горькую чашу своего падения до последней капли, я достиг самого настоящего дна. Дальше падать уже просто некуда, а значит, мне остается лишь одно: собрать в кулак все мужество, которое еще тлеет где-то внутри, и оттолкнуться, чтобы начать движение вверх.

Я принял решение – возможно, единственно верное из всех, что оставались мне, – я покину Касл Рэйвон. Завтра на закате я отправлюсь в Лондон длинным, извилистым путем, через деревни и маленькие города, останавливаясь в трактирах, кружась над рынками, пробираясь в дома знахарей. Я буду искать. Ведь если проклятие было наложено, значит, где-то – пусть в самом мраке мира – есть сила, способная его снять. Может, я найду того, кто видит и слышит сквозь реальность, кто знает древние слова и сможет разорвать ту нить боли, что связала меня с проклятием Маргарет.

Я не питаю иллюзий. Не исключено, что поиск займет месяцы, годы, десятилетия. Может, я пройду полмира и ничего не найду, но хуже просто оставаться здесь, в этой башне. Касл Рэйвон – мой дом, мое имя, мое наследие, моя честь и моя суть. И я верну их. Верну, даже если мне придется пересечь весь мир в облике ворона!

Излив всю боль, все мысли и чувства на этих страницах, я ставлю точку – не на себе, а на своем прошлом. Я переворачиваю страницу своей жизни – возможно, последнюю… А может быть, первую из тех, что мне еще суждено написать. Кто знает, будет ли еще запись, будет ли новый день, в котором я снова стану собой.

Но ты, дневник, останешься со мной. Мой новый и единственный друг, мой собеседник, мой исповедник. Ты стал свидетелем моей любви, моего падения, моей ненависти и надежды. Спасибо тебе за то, что позволил мне перепрожить мою жизнь, перестрадать и наконец встать. Теперь я иду в неизвестность, но ясно осознаю: я не сломлен. Я буду бороться за свою свободу, за свое имя, за право быть человеком.