Из дневника Дерека Драммона

23 февраля 1897 года

Как жить дальше – это был главный вопрос, вставший передо мной в те недели, когда я смирился, если можно так сказать, с моей трагической участью. Оставаться в Касл Рэйвон, чтобы скрываться под кроватями и выходить на волю лишь ночью, казалось делом, обреченным на провал. Моя привычная человеческая жизнь была разрушена, и не только на физическом или метальном уровне, на юридическом тоже.

Договор между кланами Драммонов и Мак-Кензи, заключенный еще в конце XVIII века, предусматривал следующее: если один из родов окажется без наследников, а с владельцем замка случится несчастье или он бесследно исчезнет, все имущество, включая землю, замок и промыслы, перейдет во владение соседнего клана. Именно такая участь ждала мою собственность. После установленного законом срока фабрика по производству шерсти, Касл Рэйвон, мое наследие и моя крепость, перейдут к Мак-Кензи, слуги будут уволены или переведены в другое место, фермеры – переподчинены, а я даже не смогу возразить.

И тогда в один из промозглых осенних вечеров, когда солнце садилось около пяти и вокруг сгущалась непроглядная тьма, я отправился в город. Местный поверенный нашей семьи – мистер Хоулс – был человеком старой закалки. Он давно вел наши дела, был верен Драммонам и знал слишком много, чтобы задавать лишние вопросы. Но все же, когда я вошел в его кабинет, изрядно похудевший, с впалыми глазами, в одежде, больше похожей на траурную, он побледнел.

– Лорд Драммон?.. – прошептал он, будто увидел призрак.

– Прошу, не задавайте вопросов, ни одного, – сказал я, не дав ему опомниться. – Вам ничего не нужно знать, кроме того, что я жив.

Я сел напротив него и посмотрел прямо в глаза. Говорил спокойно, уверенно. Я не мог позволить ему усомниться в моем здравомыслии.

– Вы не скажете никому о нашей встрече. Никому.

– Но, милорд, вас же ищут! Маргарет, ее отец…

– Хоулс, – перебил я, – вы были с нами не один десяток лет. Сейчас важнее всего ваша верность. Если вы раскроете тайну, мне не останется ничего. Я исчезну по-настоящему.

Он кивнул – медленно, неуверенно, но кивнул. И я изложил ему суть: никакие мои счета не должны быть переданы Мак-Кензи. Лишь замок, земли и производство, как это было прописано в договоре. Все остальное: накопления, вклады, бумаги – должны оставаться нетронутыми, и я буду дальше продолжать ими пользоваться. А в случае моего официального возвращения мне будут переданы назад мои владения, если такой момент настанет.

Он долго молчал. Затем встал, медленно подошел к сейфу, достал бумаги и, не глядя на меня, спросил:

– Я должен внести какие-то изменения?

– Да. Укажите, что я объявлен пропавшим, но не признан погибшим. Ни один нотариус не имеет права передавать мои активы до истечения законного срока и при отсутствии прямого указания.

Мы подписали бумаги. Я забрал дубликат и покинул его кабинет так же бесшумно, как пришел. Ни один прохожий в ту ночь не обратил внимания на фигуру в темном плаще, исчезающую в переулках города Терсо. Так я впервые после наложения проклятия проявил себя как лорд Драммон.

Финансовый вопрос был улажен. Капитала, которым я обладал, по самым скромным подсчетам, должно было хватить мне до старости. Даже если бы я не предпринял ни одной попытки вернуть свою прежнюю жизнь, я мог бы существовать тихо и незаметно. Но эта уверенность не спасала от следующего, куда более тревожного вопроса: где мне жить теперь?

Я все еще оставался в Касл Рэйвон. Но что будет, когда Мак-Кензи официально вступят в наследство? Что будет, когда сюда явятся их управляющий, слуги, работники? Я не мог оставаться на виду, не мог рисковать. Мне нужно было спрятаться в самом замке.

И тогда я вспомнил о северной башне, ее верхнем, самом неприметном ярусе, который предполагалось отвести под комнату дополнительного персонала, если бы после нашей с Маргарет свадьбы увеличился штат слуг. Это место никем не использовалось, и о нем практически все позабыли. Маленькая комната скорее напоминала келью, чем спальню. Она не была отмечена на плане замка и не упоминалась при ремонте и меблировке. Даже управляющий, скорее всего, не знал, что она уже приведена в порядок – я поручил рабочим заняться этим перед самым Праздником папоротника, словно что-то предчувствовал. Теперь эта крошечная, спрятанная наверху комната стала моим убежищем, единственным по-настоящему безопасным местом.

Внутри не было ничего лишнего: узкая кровать, скромный шкаф, стол, скрипучий деревянный стул, но главное – ванна. Я настоял на ее установке во время обновления покоев, и тогда это казалось капризом, теперь же было спасением. Теплая вода и ощущение чистоты хотя бы на короткое время возвращали меня к нормальному человеческому бытию.

Комната находилась в той части башни, откуда не было видно двора – бойничное окошко выходило на глухую каменную кладку. Ни тебе дневного света, ни обзора – только тишина. И одиночество, в котором я учился выживать. Чтобы добраться до комнаты, нужно было преодолеть несколько крутых винтовых лестничных пролетов. Далее проход вел через заброшенное помещение, которое я когда-то отвел под склад старой мебели. Именно туда перед праздником мы с рабочими свезли все лишнее: пыльные гардеробы, трюмо, кресла, сундуки с книгами, полусгнившие манекены в одежде моих предков. Все это давно потеряло ценность, но выбросить это добро я так и не решился, и теперь оно пригодилось. Я замаскировал вход: проем двери в свою тайную комнату я закрыл тяжелым дубовым шифоньером с треснувшей лакировкой. Он был таким массивным, что никому бы не пришло в голову его двигать. Внутри, за подкладкой, между вешалками и рубашками, я проделал незаметное отверстие. Если знать, где оно, можно было с его помощью отодвинуть заднюю стенку и попасть в мою спальню. Она была узкой, как гроб, но там я чувствовал себя в безопасности, там меня не существовало для остального мира.

Вход в саму башню тоже был незаметен – он скрывался за массивным шкафом в дальнем углу северного крыла. В одну из ночей, когда я окончательно решил исчезнуть из чужих жизней, я передвинул его, перекрыв проход. Сдвиг был небольшой – всего полметра, но достаточный, чтобы спрятать дверь. Кто-то из прислуги, быть может, и заметил, что шкаф стоит не там, где обычно, но в замке подобные перемены не вызывали вопросов. Все объяснялось просто: значит, кто-то приказал, так надо.

Так я и обустроил себе пространство для существования. И, пожалуй, именно это слово подходит для описания моей дальнейшей жизни.

Осенью я начал кружить в образе ворона по всей округе и над соседними деревнями, подслушивая разговоры, которые не утихали: все обсуждали исчезновение лорда Драммона и безутешное горе его невесты. Говорили, будто после того, как Маргарет закончила беседу с фермерами у костра, она отправилась меня искать – ходила по склонам, по берегам, вдоль опушки леса, но так и не найдя – сломалась от горя. Шептались и о том, что она стала как тень: заперлась в своей комнате и не выходила оттуда, не ела, не пила, ни с кем не разговаривала, даже с матерью, и все время плакала. Оплакивала свою «драгоценную потерю» – так и говорили. Меня то есть.

Так я узнал о жизни Маргарет после той ужасной ночи. Как и я, она исчезла. Только в своем замке, в своем молчании.

Из обрывков чужих бесед я понял, что Эндрюс и Элеонор никому не рассказали о произошедшем в лесу. Очевидно, они хотели избежать позора, который мог обрушиться на их семью. Слишком многое стояло на кону – доброе имя, общественное положение, благополучие. Так что то, что случилось в лесу… осталось в лесу.

Основная версия исчезновения была проста и потому правдоподобна: лорд Драммон, мол, пропал в разгар веселья, в суматохе Праздника папоротника, наверняка выпил лишнего и то ли забрел в чащу леса, где его съели дикие животные, то ли упал со скалы – никто точно не знал. К зиме темы сменились, шепотки стихли, и людская память иссякла. Мое исчезновение из самой обсуждаемой истории превратилось в сказку.

Касл Мэл и клан Мак-Кензи оставались для меня недосягаемыми. Проклятие, наложенное в роковую ночь, продолжало действовать, и стоило мне приблизиться к их дому – как меня отбрасывала неведомая сила. Да и, честно сказать, я больше не хотел их видеть. Они стали причиной моего изгнания из мира людей в мир теней…

Со временем отчаяние, когда-то сжимавшее меня до удушья, сменилось другим состоянием, основными составляющими которого были пустота, бессмыслие и уныние. Я больше не боролся, ничего не ждал. Я просто был… Не жил – существовал…

Когда умерли мои родители, я думал, что пережил худшее, что горе – это когда стоишь в склепе над любимыми под плач свечей. Но теперь я понял, что и у худшего есть градации. Тогда я оставался человеком и полностью принадлежал себе, был окружен сочувствием близких, мог как-то отвлечься. Теперь же у меня не осталось этой роскоши.

Все было серым – погода, замок, душа. Осень и зима пришли с одинаково мерзкой настойчивостью: холодный ветер, проливной дождь, грязное, тяжелое небо – все будто подражало моей жизни. На улицу выходить не хотелось. Пронзительная тоска вползала в сердце, и, заглядывая внутрь себя, я видел только пронизывающее «ничто». Так в бесцельности тянулись месяцы. Теперь в моем собственном замке я был не хозяином, а пленником.

За пару дней до Рождества выдался один по-настоящему ясный день. Небо было чистым, как промытое ледяной водой стекло, солнце светило ярко, но мороз был колючим. На земле лежало тонкое искрящееся снежное покрывало. И впервые за долгое время в душе что-то чуть дрогнуло.

Я расправил крылья и, поднявшись в небо, полетел прямо к бескрайней глади Северного моря. Честно признаться, я начал находить в полетах удовольствие. Это был единственный плюс моего нового, нелюбимого тела. Странно, что природа может стать утешением, даже когда сам ты стал частью ее изнанки.

Я парил, наблюдая за волнами, будто в первый раз видел их. Мир сверху был другим – понятным, лаконичным. На обратном пути, возвращаясь в сторону Касл Рэйвон, я заметил в небе огромную чайку, уверенно летевшую прямо на меня, будто страж небесных границ. Я немного уклонился, не желая вступать в схватку, и только тогда понял, что сбился с привычного маршрута. Небо вокруг изменилось. Я летел там, где раньше наталкивался на невидимую стену, отбрасывавшую меня назад, словно невидимая сила защищала эти земли от моего приближения. Но сейчас этого не произошло. Я свободно достиг одной из башен Касл Мэл, пролетел над ней, рядом – ничто мне не мешало.

Проклятие ослабло? Исчезло? Или что-то другое изменилось? Все внутри меня замерло. Продолжая лететь, я не смел строить догадки, только чувствовал, как внутри все дрожит от смутной надежды и старого, горького страха.

Мне стало интересно, что же изменилось. Почему граница, некогда непроходимая, теперь растворилась в воздухе, словно и не существовала вовсе? Я осторожно сделал несколько кругов над замком, будто проверяя ловушку, в которую мог попасть. Но воздух оставался прозрачным, легким, податливым. Тогда я приземлился на один из каменных подоконников на краю высокой башни. Камень под когтями был ужасно холодным, ветер трепал мои перья. Я посмотрел в окно и вспомнил слова Маргарет: «Сила, которую я держу в своих руках, больше не допустит тебя ни ко мне, ни к моей семье, пока я жива»…

Меня словно ударило молнией. Я застыл. Мгновение – и мир перестал существовать. Меня обожгло жаром, следом пришел ледяной прилив. Сердце бешено застучало, и в груди разлилось ужасное предчувствие. Что, если…

Я не мог поверить, не хотел, но ничто другое не объясняло того, что я оказался в Касл Мэл. Тогда, собрав все мужество, оставшееся во мне от прежнего Дерека Драммона, я рванул к ее окну и увидел то, к чему не был готов. Ужасающая картина навсегда врезалась в мою память.

Маргарет сидела в кресле у самого окна – неподвижная, бледная, словно вылепленная из воска. Та, что когда-то была сильной, свободной, полной жизни, превратилась в хрупкую тень. Скулы заострились и были туго обтянуты кожей, щеки запали, тонкие руки безжизненно лежали на подлокотниках. Глаза были закрыты. Лицо – белое до неестественности. Она была так близко, что я видел каждую ее черту, каждый изгиб, каждую жилку под тонкой кожей.

Я вцепился когтями в камень и вглядывался – долго, пристально. Ее грудь не поднималась. Я не хотел верить и начал стучать в окно. Сначала осторожно, потом сильнее и наконец с отчаянием. Я бился крыльями, надеясь – нет, умоляя, – чтобы она открыла глаза, моргнула, вздрогнула… Но она не шевельнулась. Ничего не произошло. Она была там, но ее уже не было. Маргарет умерла…

Одна. Молчаливо. Закрывшись в себе. Не простив. Не услышав. Не зная правды. Мое сердце будто сжали тисками. Гнев, боль, обида – все растаяло, словно лед под весенним солнцем. Исчезло. Остались только пустота и память.

Воспоминания нахлынули, как потоп: наш первый разговор, ее тихий смех, запах трав от ее волос, тонкие пальцы, скользнувшие однажды по моей щеке, обещания, сказанные шепотом… А ведь все могло быть иначе, если бы не Элеонор, если бы не Эндрюс, не их ложь и жажда заполучить меня!.. Маргарет стала бы моей женой, мы бы жили в Касл Рэйвон и сейчас, возможно, ждали нашего первенца. Я бы прижимал ее к себе, чувствуя, как ее дыхание согревает мне грудь, мы бы вместе смеялись, спорили, обнимались ночами под шорох ветра в камине… Но нет… Мир, где мы были вместе, рассыпался. Его разорвали в клочья. И вот теперь между нами стекло, молчание, смерть…

Я не знал, сколько сидел так. Минуту? Час? Я просто был с ней, смотрел на нее как на икону ушедшей любви, как на последнюю надежду, к которой уже не дотянуться. Впервые я не ждал заката и не желал снова быть человеком. Я хотел, чтобы ночь не наступала, чтобы время остановилось и я мог просто быть рядом, смотреть на нее, молчать и прощаться. Я чувствовал, как что-то умирает внутри меня. Окончательно. Безвозвратно.

В дверь ее комнаты постучали – сначала вежливо, потом громче, тревожнее. Кто-то звал ее по имени, уговаривал открыть. Через несколько минут началась паника и кто-то принес лом. Резкий хруст дерева, скрип петель – и тяжелая дверь, запертая изнутри, поддалась. В комнату ворвались Каллум и его супруга, и в ту же секунду их лица исказил ужас. Мать – побелевшая как полотно – бросилась к дочери. Она опустилась на колени перед креслом, в котором сидела Маргарет, и дрожащими руками стала гладить ее по лицу, по волосам.

– Проснись, малышка… Очнись… – шептала она, едва не захлебываясь от слез. – Открой глазки, прошу тебя… Это мама… я здесь…

Каллум встал на колени по другую сторону. Сжал холодную ладонь дочери в своей широкой руке. Долго молчал, всматриваясь в ее лицо. Потом склонился к ней, прижался ухом к груди и вдруг зарыдал – глухо, сдавленно, как рыдают взрослые мужчины, у которых отняли то, что было важнее жизни.

Беззвучно наблюдал я за тем, как рушится их мир. Нас разделяло окно, расстояние и мое проклятие, но я сопереживал всему, что происходило в той комнате. И боль их стала моей болью, слезы их – моими слезами, горе их – моим собственным.

Я больше не мог этого выносить.

Кинув последний прощальный взгляд на свою бывшую невесту, я улетел прочь, разрывая пронизывающую тишину своими крыльями. Всю ночь в Касл Рэйвон я оплакивал возлюбленную и свою проклятую судьбу, топя безутешное горе в виски.