Из дневника Дерека Драммона

22 февраля 1897 года

Ощущение счастья от обретения своего человеческого тела было всепоглощающе мощным, но длилось лишь мгновение. Пришло сомнение: а действительно ли я жив? Может, я теперь дух, призрак, мечущийся между мирами?

Я начал ощупывать песок под собой, затем свои ноги, руки, проводил пальцами по коже, чувствуя тепло, вжимал пальцы в ладони, нащупывал пульс на шее, слушал собственное дыхание. Все было реальным, имело вес, физическую природу. Я был здесь. И я был жив!

Очередное потрясение от произошедшего за последние сутки обрушилось на меня с новой силой. Я вдруг почувствовал, как все накапливавшееся внутри меня находит выход. Обхватив голову руками, сидя прямо на мокром песке, и разразился громким, неудержимым смехом – смехом освобождения, смехом безумия. Вместе с ним по щекам заструились слезы – горячие и соленые, как само море.

Раньше я бы сказал, что подобная истерика – удел женщин, признак слабости, проявление эмоциональности. Но не в этот раз, не в этой суровой реальности. Мне не было стыдно. После всего, что я пережил, смеяться и плакать одновременно не было слабостью. Выжить и не сойти с ума в моей ситуации уже было подвигом.

Я хотел кричать, веселиться, обнять весь мир! Я снова чувствовал себя живым! Снова наслаждался теплым бризом, ласкающим кожу, а не ерошившим перья на спине. Хорошо, что на пляже в тот момент не было ни души. Иначе не знаю, как бы отреагировали на все произошедшее там люди.

Немного придя в себя, я поднялся и пошел домой – босой, мокрый, обессиленный. По пути лишь изредка бросал взгляд в сторону Касл Мэл, в котором, возможно, спокойно себе спала женщина, в одно мгновение разрушившая мою жизнь. А внутри у меня все бушевало. Прежний Дерек, каким я был всего лишь вчера, любивший Маргарет и мечтавший жениться на ней, веривший в силу прощения и диалога, нашептывал: «Найди ее, поговори, докажи свою невиновность. Она ничего не знала и не понимала. Ею руководила боль, причиненная предательством. Она тоже страдает от содеянного». Но против него восстал новый Дерек, переживший за последние двадцать четыре часа ужасные метаморфозы, кричавший от боли и отчаяния, выгнанный даже из собственного дома. Этот Дерек не хотел видеть Маргарет. Он возненавидел ее за то, что она причинила ему такую боль, не дала и секунды на объяснение, превратив в чудовище.

Пытаясь в тот момент здраво анализировать, я отметил, что последняя версия меня – тот самый Дерек, переживший кошмар превращения, унижения и изгнания, – становилась все сильнее. Теплые, светлые чувства к Маргарет, еще недавно согревавшие душу, начали отступать, окутываемые чем-то вязким, тягучим, будто болотным туманом. Отчуждение, тяжелое и липкое, стало выстраивать между нами невидимую, но прочную стену. Она росла внутри меня. Не по моей воле, но неумолимо.

Я бросил последний взгляд на Касл Мэл. В нем было все – любовь, надежда, трагедия, но теперь там было пепелище. Или, по крайней мере, мне так казалось.

Подойдя к входной двери Касл Рэйвон, я вдруг остановился. Что-то внутри меня резко сжалось, и словно чья-то холодная рука стиснула горло, не давая сделать вдох. Я ощутил страх – необъяснимый, ледяной. Это было предчувствие. Я не понимал, чего именно, однако внезапно четко осознал: все не закончилось. Глубинный инстинкт подсказывал мне: то, что произошло в лесу, было лишь началом, самое страшное еще впереди.

И тогда я решил: пока никто из слуг не должен меня видеть. Нужно выждать. Тихо, как тень, я отошел от двери. Сделав круг, подобрался к одному из боковых входов, редко использовавшемуся, и, крадучись, как вор, проник в собственный дом. Каждый скрип ступени, каждый легкий сквозняк казался громом. Я знал замок как свои пять пальцев и любил его, но в ту ночь, казалось, он воспринимал меня иначе – с подозрением и с осуждением.

Тихо и осторожно я направился на кухню и тут только понял, как зверски голоден, почти до тошноты. Сколько прошло с последнего приема пищи? Больше суток, ведь на Празднике папоротника я только пил. Да, такого дикого, первобытного голода я никогда прежде не испытывал. Я поглощал все, что попадалось под руку: холодное мясо, черствый хлеб, сыр, овощи, большой кусок пирога, наверняка оставленного на утро для чаепития. И это отнюдь не была трапеза аристократа – я накидывался на еду как зверь, жадно разрывая ее руками и все время оглядываясь. Однако позаботился о том, чтобы не оставить следов: каждую крошку смахивал, а каждую миску аккуратно ставил на место. Я не хотел, чтобы кухарка утром что-то заметила.

Насытившись, я отправился в свои покои. Спать совсем не хотелось. Я чувствовал себя выжженным изнутри и в то же время наполненным до краев тем, что не давало покоя. Тяжело опустился в кресло, словно ноги отказывались меня держать. На стенах дрожали тени, будто отражение моих мыслей. Я уставился на огонь и начал, как по страницам книги, воскрешать в памяти все, что произошло, – каждую деталь, каждое слово, которое тогда произнесла Маргарет. Я искал ключ к разгадке, а внутри глухо рокотал гнев – меня предали сразу две женщины, которые были мне близки.

Элеонор… Она же была мне как сестра! Милая, скромная, очаровательная – такой я видел ее всегда. А теперь это женщина, способная заманить в ловушку, отравить своим ядом, совершить подлог. Она перешла через край, чтобы затащить меня под венец, хоть я не принадлежал ей ни разумом, ни сердцем.

А Маргарет?.. Та, что была для меня светом, мечтой, ангелом, прокляла меня. Жестоко и без права на прощение. А самое страшное – просто бросила после всего, что наделала, оставив меня в том теле, в том аду… Сбежала, даже не обернувшись… Ну даже если бы все, что она увидела, было правдой и я действительно был виноват, разве можно за это обрекать на такие муки? Разве любовь – даже если она превращается в боль – имеет право быть настолько безжалостной?

Я ошибался в Маргарет. Я создал образ, которому она, возможно, никогда не соответствовала. Я практически возвел ее в ранг божественного существа – благородного, великодушного, живущего по какому-то высшему закону. А на деле она была такой же, как все. Нет, хуже, потому что ее сила причинять боль была больше, потому что я подпустил ее к себе ближе других и потому что я любил ее так, как не любил никого прежде. Любовь ослепила меня и сделала глухим.

Утонув в размышлениях, я не заметил, как дрожь воспоминаний сменилась тишиной забвения. Сон подкрался незаметно, но длился недолго. Резкая, жгучая боль, словно молния, пронзила мою грудь. Я вздрогнул всем телом и свалился с кресла, ударившись об пол. Все повторялось как в лесу. Я чувствовал, будто снова становлюсь игрушкой в чьих-то безжалостных руках.

Боль охватила каждую клетку, все тело начало жечь, ломать и скручивать. Дикий крик готов был сорваться с моих уст, но огромным усилием воли я сдержал себя – никто в замке не должен был услышать это. Стиснув зубы, я подполз к кровати. Цепляясь за край кровати, уткнулся лицом в покрывало и вцепился в него зубами, как раненый зверь, пытаясь заглушить собственную боль. Слезы жгли глаза, но я не смел издать ни звука.

«Перетерпи. Пройдет. Пройдет, как в прошлый раз», – твердил я про себя, словно заклинание. Чтобы не сойти с ума и как-то отвлечься от невыносимого, я начал считать. На цифре двадцать два боль исчезла – резко, почти бесследно. И в тот же миг я понял: все вокруг снова стало другим – огромным, разросшимся. Я вновь был в чужом теле – ворона.

Почему опять произошло перевоплощение?

Сквозь стеклянные квадраты окна в комнату пробивались первые лучики рассвета. Блеклый свет касался подоконника, и вдруг меня озарило. Я стал человеком на закате, а обернулся в ворона на рассвете. Неужели теперь так будет всегда? Внутри все оборвалось, сердце сжалось, и на секунду мне показалось, что воздух в комнате стал гуще, будто в ней поселилась сама обреченность.

И да, так оно и стало происходить. Первые несколько дней я был лишь внимательным наблюдателем. Я следил за собой и за происходящим, как за сценой в театре, на которую больше не имел права выйти. Я не покидал своих комнат. Днем – в обличье ворона – прятался под кроватью, за ножками кресел, в самых темных углах, когда заходил кто-то из прислуги. Если же был один, то бесконечные дневные часы старался скоротать во сне. Только во сне я не был ни человеком, ни птицей. Только там я был никто. Ни боль, ни стыд, ни одиночество не доставали меня в этом добровольном забытьи. Я прятался в нем как в старом шкафу, набитом прахом воспоминаний.

А ночь стала моим спасением. Только солнце начинало клониться к горизонту – я снова чувствовал, как тело ломает и боль сминает меня, будто глину. Но я уже знал – это путь обратно, к человеческому облику, к Дереку Драммону.

Ночь стала моим единственным другом. Лишь во мраке я снова становился собой. И как горько, как ужасающе горько было осознавать, что теперь мое настоящее живет лишь во тьме, а день – мое проклятие, моя клетка. С возвращением человеческой плоти я крался на кухню в поисках еды, а потом снова возвращался к себе – в темноту, в одиночество, в заточение.

Спустя неделю я понял: все повторяется – день за днем, ночь за ночью. Закат – дар, а рассвет – приговор. Превращения не были случайностью, это был цикл. Проклятие вплели в ткань моего бытия, и оно не отпустит, не забудет. Я осознал, что бороться с ним бессмысленно, и принял его, как принимают утрату, смерть близкого – без истерик, без надежды, с мертвой, тяжелой тишиной внутри. Я был обречен быть человеком только от заката до рассвета.

И тогда я решил, что больше никогда никому не покажусь – ни слугам, ни друзьям, ни врагам. Пусть весь мир считает, что лорд Дерек Драммон навсегда исчез в Праздник папоротника. Так я стал легендой и призраком замка Касл Рэйвон.