Из дневника Дерека Драммона

21 февраля 1897 года

Оказавшись в теле ворона, я сохранил свое человеческое сознание. Я все понимал и чувствовал, но от этого не становилось легче, это только усиливало кошмар.

Настолько жалким, настолько униженным и беспомощным я еще никогда себя не ощущал – не в тот день, когда погибли мои родители, не в те часы, когда я прощался с ними в семейном склепе. Нет, тогда я хотя бы оставался человеком. А теперь я был другим… Я был заперт в теле существа, чьими крыльями я не умел управлять, чье сердце билось слишком быстро, а зрение было пугающе острым.

Маргарет, простояв над тщедушным телом ворона всего минуту – может, меньше, – вдруг вскрикнула, словно проснувшись ото сна, и бросилась прочь из леса. Я слышал, как ее шаги таяли в темноте, но не мог последовать за ней. Я лежал в траве и бился в конвульсиях. Не от боли – та ушла, а от ужаса и отчаяния.

Я пытался «стряхнуть» с себя крылья, будто они были чем-то чужеродным, искусственным, грязным. Я не верил, что это мое тело. Я пытался вырваться из него, кричал, но мой голос был противным хрипом. Я хотел умереть.

Не знаю, сколько времени прошло. Минуты? Часы? Вечность? Но в какой-то момент, преодолев себя, я все же попытался встать… и взмыл в воздух. Сам не знаю как. Инстинкт? Магия? Проклятие? Мое тело рванулось вверх, будто кто-то подбросил его в воздух, и мир подо мной растаял, словно акварель под дождем.

Ощущение первого полета было пугающим. Не потому, что я не знал, как это делается. Напротив, ужас заключался в том, насколько легко и естественно я летел – как будто делал это всю жизнь, как будто тело, в которое меня заточили, знало все лучше меня. Лететь было так же просто, как человеку ходить. И это пугало.

Я не знал, что делать. Не знал, куда податься, как собрать все разбитые осколки сознания воедино. Я взмахнул крыльями и, обессиленный, опустился на нижнюю ветку ближайшего дуба, судорожно вцепился в нее когтями и застыл. Посмотрел вниз – на то место, где всего несколько минут назад закончилась жизнь человека по имени Дерек Драммон. Мое зрение изменилось. Я видел сквозь тьму, ночь больше не была преградой. Каждая линия, каждая тень была четкой, даже травинки внизу я различал, словно в полдень. И от этого открывшегося видения мне стало не по себе. Я стал частью мира, который никогда не принадлежал мне.

Вон тот самый куст папоротника, совсем недавно сиявший магическим светом, но теперь совершенно обычный. В отличие от меня он совершенно не изменился. Как же это могло произойти со мной? Я не мог поверить, не мог принять. Все это было слишком неправдоподобно, слишком чудовищно. Я пытался убедить себя, что это сон, кошмар, абсурдная галлюцинация. Вот сейчас я моргну – и проснусь в своей спальне в Касл Рэйвон под тяжелым одеялом, пусть с горечью во рту, но живым. И человеком!

Время шло – минуты, часы, а сон не заканчивался. Он был слишком реален, слишком осязаем. Я ощущал холод коры, слышал, как ветер шелестит листьями, как где-то вдалеке лает собака. Я чувствовал все обостренно, болезненно. Однако хуже любой боли было осознание того, что такое существование невозможно было назвать жизнью.

Я задавался вопросами: что теперь? как жить дальше? У меня больше не было привычного тела, имени, рода… Я не мог это принять, не хотел. Это было невыносимо. Почему это случилось именно со мной? У меня было все, я был счастливейшим человеком на свете всего лишь несколько часов назад. А теперь…

Как такое возможно? Как Маргарет могла… Как она могла это сделать со мной? Та, которую я любил, ради которой жил! И Элеонор… Как она посмела? Как могла так жестоко поступить со мной – опоить, затащить в ловушку? В эту страшную, гнусную западню судьбы? Я не понимал. Я отказывался понимать!

Во мне пылала боль – такая, что ее не мог бы унять ни один врач, ни одно зелье, ни одно божество. Боль предательства. Те, кого я считал близкими, кому верил, кому доверял больше, чем себе, предали меня! А вместе с болью в голове продолжало пульсировать полное, яростное отрицание: этого не могло быть! Этого не должно было быть! Не со мной!

Когда начало светать, я вдруг отчетливо понял: я хочу домой. В свою комнату, на свою кровать. Закрыть глаза, исчезнуть, провалиться в глубокий, беспамятный сон, в котором не будет боли, не будет крыльев, не будет этой новой, пугающей реальности. Но как попасть в Касл Рэйвон, если я больше не человек?

Самым трудным было управлять этим телом – новообретенным, чужим. Каждый взмах крыльев был ударом по нервам – непредсказуемым, неконтролируемым. Я не чувствовал габаритов, не знал размаха. Я врезался в ветви, в листву, в стволы – это было больно, глупо и унизительно. Я был словно младенец, который учится ходить, только учился летать в теле птицы – птицы проклятия…

Но вот наконец лес остался позади. Я взмывал выше, выше, еще выше, и мир, который я когда-то знал как лорд Драммон, раскрылся передо мной в новом свете. Это была величественная картина: скалы, утесы, обрывистые берега и два замка – Касл Рэйвон и Касл Мэл, гордо возвышающиеся над краем земли, словно стражи времен. Их башни пронзали небо, их крыши блестели от росы и лучей рассвета. Я на миг… забыл дышать. Забыл о боли, о том, кем стал. Мир был прекрасен, но теперь в нем не было места для лорда Драммона – и это было самым мучительным.

Лето, жаркая ночь… Окно в моей комнате было открыто, и я сумел влететь внутрь. Мой дом, моя комната, моя постель… Я приземлился на кровать и, дрожащий от усталости, мечтал лишь об одном – лечь. Как человек. Закрыть глаза, провалиться в забвение – и перестать быть «этим». Но очень скоро я понял: лечь на спину, будучи вороном, – задача не из легких. Хвост и крылья мешали, когти за все цеплялись. Я ворочался, скользил по покрывалу, застревал между подушками – выглядело это наверняка жалко и одновременно комично. Наконец спустя пять минут мне удалось растянуться на спине – и это оказалось ужасно неудобно. Я не видел потолка, не видел света, только свои лапы, точнее – когти: черные, острые, чужие. Меня охватило такое сильное отвращение, что сон – такой долгожданный, спасительный – слетел с меня, как пыль с крыла. Я чувствовал себя омерзительно, беспомощно и одиноко.

А потом… потом я понял, что встать еще труднее, чем лечь. Я дергался, бил крыльями, застревал в складках одеяла. Ничего не получалось, ведь я был человеком в теле птицы, с разумом мужчины. Жалость, которую я испытывал к самому себе, была на грани крика. Я не плакал, но хотелось – вороны, кажется, не умеют плакать. Внутри все разрывалось от ужаса и бессилия.

И вот я, лорд Дерек Драммон, тот, кого уважали, кому завидовали, кого хотели заполучить многие женщины, лежал на спине в теле ворона – беспомощный, растерянный, не способный даже выругаться по-человечески. Жалость к себе, продолжавшая подниматься как черная волна, густая и вязкая, не вызывала слез – она разъедала изнутри, как кислота. Я впервые в жизни не мог себя выносить, не мог простить себе слабость. Я ненавидел себя не за то, что стал вороном, а за то, что чувствовал себя ничтожеством. Я повторил попытку встать – бился, корчился, но безуспешно. Все, чего я хотел тогда, – стать человеком, пусть даже ненадолго, вырваться из этой нелепости, отстоять свою реальность, вернуть свое «я». Но ничего не получалось.

Спустя время я все-таки чудом сумел подняться, сел на подоконник и стал просто смотреть в окно, пока наконец в теплых лучах солнца меня не окутала приятная дремота. Не могу сказать, сколько длилось это забытье – может, час, может, всего несколько минут. Но впервые с момента перевоплощения я почти забылся. Вытащил меня из этого зыбкого сна стук в дверь – глухой, настойчивый. Я вздрогнул.

– Милорд, вы здесь? – раздался голос горничной.

Я хотел было ответить, сказать, чтобы она не входила, что все в порядке и мне просто нужно побыть одному. Но из горла снова вырвался хриплый, неприятный звук. От него у меня самого по коже пошли мурашки. За дверью повисла пауза.

– Милорд?.. – уже тише, осторожнее.

Щелкнул замок. Скрипнула дверь. Шаги. Горничная вошла. Я не дышал. Она прошла еще пару шагов, поставила на стол поднос с завтраком. Замерла.

– Милорд?.. – уже с тревогой.

Я вжался в занавеску и наблюдал, как она осматривает комнату, ищет взглядом. Тишина медленно обрастала страхом. Я молился, чтобы она ушла, просто ушла. Но она все-таки заметила меня.

Сначала – вскрик, легкий, сдавленный. Кирсти, крепкая девушка, отшатнулась, прижав руки к груди. Ее глаза расширились, затем взгляд заметался по комнате. Я замер. Для нее я был просто вороном – черным, зловещим, сидящим там, где ему быть не положено.

– Прочь! – воскликнула она. – Прочь отсюда!

Схватив ближайшее полотенце и размахивая им, Кирсти двинулась ко мне. И мне ничего не оставалось, как с тяжелым сердцем расправить крылья и взлететь. Вырвавшись наружу, я услышал, как за мной захлопнулось окно – глухо, со щелчком, как будто была поставлена точка.

Было больно и унизительно. Это стало последней каплей, и я отчетливо понял: старой жизни пришел конец. Мне больше не принадлежит даже собственный дом. У меня нет моего имени, нет тела, нет права на объяснение. В моем распоряжении только воздух и небо.

Сделав пару кругов над Касл Рэйвон, я взглянул вниз – на башни, на крыши, на окна, которые были мне так знакомы. Это был мой мир. Мое место. Моя крепость. И теперь я был изгнан из нее, как чужак.

Тогда я вспомнил Маргарет. Она умела читать мысли животных, чувствовала их, слышала, понимала. Я знал: если есть хоть одна надежда, хоть один шанс объясниться – он там, в Касл Мэл. Может быть, если она узнает правду, если услышит мои мысли, мое отчаяние, то найдет способ снять проклятие. И я направился туда, где, возможно, находилось мое последнее «если».

Эта надежда – единственная, хрупкая, но живая – явно улучшила мое настроение. Я летел не к Маргарет, а к тому, что могло спасти меня. К тому единственному «а вдруг», что не дало мне провалиться в бездну окончательно.

Да, я был обижен. Да, злился на то, что она сделала со мной. Но, если быть честным, я все еще любил ее. И ненавидел. И не знал, что страшнее… Но она была моей тропой назад, последним шансом, единственным существом на этой земле, кто мог услышать без слов.

Я приближался к Касл Мэл. Его силуэт вырастал на фоне горизонта – знакомый, величественный, пробуждающий воспоминания. Я замахал крыльями сильнее, поднимаясь выше… И вдруг – удар. Невидимый, но мощный, будто я влетел в стекло. Меня отбросило назад.

Я замер, паря в воздухе, и попробовал снова. Вперед – удар. Сбоку тот же самый барьер. Я сделал круг, потом еще один. Пытался с разных сторон и под разным углом преодолеть незримую преграду, но все было тщетно. Что-то не пускало меня к замку. Ткань пространства изменилась, словно кто-то воздвиг защитную стену, и неведомая сила отталкивала меня, будто я – зараза, тьма, угроза…

И тогда я понял. Это сделала Маргарет – ее слова, ее проклятие: «Сила, которую я держу в своих руках, больше не допустит тебя ни ко мне, ни к моей семье, пока я жива». Эта сила уже действовала…

Меня снова охватил приступ отчаяния, и, казалось, что он затягивал меня в черную трясину, из которой не выбраться. Я не знал, что делать дальше, не знал, куда лететь, к кому обратиться, ведь мой голос превратился в зловещее карканье, а облик вызывал у людей лишь страх и суеверный ужас.

Я должен был остановиться, хоть на минуту, подумать и собраться. Попытался было сесть прямо в поле, но трава была выше меня – грубая, шершавая, она сомкнулась надо мной, как западня. Я мысленно выругал себя и сорвался с места. Вырвался из этой колючей, душной клетки, поднялся в небо и полетел куда глаза глядят. Мне нужен был покой и хоть что-то знакомое. Море, берег, камень…

Мой валун, мое прибежище… Я приземлился на него, тяжело дыша. Хотя и дыхание теперь было другим, все было другим… Прошло всего несколько минут, но я почувствовал острую боль в лапах – или в ногах, или в когтях, как их теперь называть, черт бы их побрал! – и начал нервно переступать. И вдруг понял: мне нужно за что-то уцепиться, ухватиться. Во мне просыпались инстинкты – простые, примитивные, звериные. Или птичьи?

Я цеплялся когтями за поверхность камня, выцарапывал крошки песчаника и с каждым движением чувствовал, как ярость внутри меня растет. Меня все раздражало – мои крылья, движения, голос, тело. Меня раздражала сама мысль, что теперь я не человек, я – вот «это».

Я был зол до безумия. Зол на все – на себя, на Элеонор и Эндрюса, на Маргарет, на проклятие, на небо, которое позволило этому случиться, на землю, которая не провалилась подо мной в ту самую ночь. Это было не просто отчаяние – это была безысходность!

На пляже лежала большая ветка, выброшенная штормом. Массивная, изогнутая, похожая на древний корень. Я сел на нее, обхватил когтями или лапами – какая, в сущности, теперь разница?! – и только тогда немного успокоился, словно внутри что-то щелкнуло или, быть может, сломалось. Я больше не чувствовал ни страха, ни злости. Я не испытывал ровным счетом ничего.

Так я начал постигать чужое тело, обретать новые повадки. Что-то во мне само знало, как сидеть на ветке, уравновешивать вес, ловить движение ветра. Это было невыносимо легко и невыносимо страшно.

Я был настолько изможден, что не мог больше думать. Все чувства исчезли, будто их унес в море отлив, оставив после себя холодную пустоту берега.

Я просто сидел и часами смотрел на бушующие волны Северного моря. Они бились о камни, пенились, откатывались назад. Упорно, безостановочно. Море было равнодушно к моему горю, к моей муке. К тому, что человек превратился в ворона.

Солнце стало клониться к закату, и во мне начала нарастать боль. Та самая – знакомая уже, но оттого не менее пугающая. Если в ту страшную ночь в лесу я испытывал такое давление, словно оказался в чреве мира, готовом раздавить меня, то теперь все происходило наоборот.

Пространство расширялось, и я словно разрастался, становился слишком большим для собственной оболочки. Кости, суставы трещали, как лед весной, плоть выворачивало, голову ломало так, словно ее содержимое пыталось вырваться наружу, как зверь из клетки.

Состояние агонии вновь накрыло меня. На этот раз не так резко, скорее как предвестник чего-то еще более страшного. Я снова не понимал, что со мной происходит. Я ощущал себя беспомощным, одиноким перед неведомой, необъятной силой, которая играла со мной, как ребенок с жучком на нитке.

Тьма, поднимавшаяся со всех сторон, застила глаза. Что это – черная пыль? Нет, не пыль. Вихрь, дым без огня окружал меня, вращался, нависал как демон с крыльями.

Я потерял равновесие. Пространство под ногами исчезло. Я не падал – я летел. Летел в бездну, в ничто, в пустоту, где нет ни звука, ни света. И я подумал – вот она, смерть. Когда-то я ее страшился, но в тот момент обрадовался как величайшему дару, как избавлению. Я никогда бы не поверил, что смерть может быть такой желанной, такой доброй, такой спасающей…

Я отдался целиком и боли, и своей несчастной судьбе. Лежа на мокром песке, я ждал, когда наконец сознание погаснет. Ждал полного и безвозвратного забвения. Пусть будет тьма, пусть будет конец…

Однако все прекратилось – так же неожиданно, как и началась. Осталась лишь пустота, как после крика, не дождавшегося ответа. Да, это не было так мучительно, как в ту роковую ночь. Но все равно я чувствовал: что-то произошло, что-то изменилось. Опять.

Я лежал, боясь пошевелиться, боясь открыть глаза и узнать, в кого я превратился теперь. Может, в крысу? В тень? В черного пса? Или я больше не живой, но и не мертвый? Закралось сомнение. А может, все-таки я умер? Может, это и есть смерть – осознающая, без тела, без боли, но с остатками мыслей?

Чтобы это выяснить, мне нужно было лишь одно – собраться, найти в себе крохотную искру мужества и открыть глаза. И – о чудо! – медленно, осторожно повернув голову, я увидел справа на песке руки – свои руки! Настоящие! Кожа, пальцы, запястья… Я посмотрел дальше – грудь, живот, ноги… Я снова был человеком! Снова был собой – Дереком Драммоном. Это поистине был один из самых счастливых моментов в моей жизни. Но этому чуду не суждено было длиться долго…